— Фу, ты что, грызла ногти?
— Заткнись, мама, — напряженно потребовала та.
Но, вместо того, чтобы заткнуться, её мать добавила:
— Но, как видите, всё такая же агрессивная.
Пока психолог ходил за кофе, я успел узнать, что Лёта заикалась до восьми лет, а писалась до десяти, а также весь список болезней, которыми она умудрилась переболеть: от ветрянки до гельминтоза. Слава, к счастью, только кивал, и никаких моих секретов не выдавал. Отчасти хорошо, когда родитель с тобой знакомится уже в возрасте девяти лет: он просто не знает о тебе всех этих ужасных подробностей про писанье в штаны и глисты, а значит, никому не может о них рассказать в очереди. И фоток ужасных нет. Однажды был у Банзая дома, а там на самом видном месте его младенческая фотка с голой задницей — такой позор.
В какой-то момент, я уже устал над ней смеяться, и комичность ситуации перешла в неловкость. Лёта сидела красная, как помидор, и даже перестала шикать на меня, чтобы я заткнулся.
Всё закончилось само, когда вернулся психолог. И то, я не уверен, закончилось ли это для Лёты, но я прошёл в кабинет вслед за Александром.
Он сказал:
— Привет. Рад тебя видеть.
На нём была толстовка с изображением Ван Гога — просто огромная башка на всю толстовку. Ну и стиль.
Плюхаясь в кресло, я уточнил:
— На самом деле рады или так принято говорить в начале сеанса?
— На самом деле рад, — коротко улыбнулся Александр. — О чём ты хочешь сегодня поговорить?
Я удивился:
— Не знаю. Это же вы должны придумывать темы.
Он лишь кивнул:
— Хорошо, можем поговорить про математику. Любишь математику?
Я нахмурился:
— Ладно, давайте мою тему, — немного подумав, спросил: — Зачем вы рассказали Лёте, что я влюблен в Нину?
Он, конечно же, начал отпираться:
— Я ей ничего про тебя не говорил. У меня нет такого права — наши разговоры конфиденциальны.
— Но она теперь смеется из-за того, что Нина меня отшила. Откуда ей это известно?
— Точно не от меня, — заверил Александр. — А Нина тебя отшила?
— Она привела какого-то парня на наше свидание.
— Оу, — сочувственно произнёс психолог. — Довольно нетипично для свиданий.
— Да, она затупила, — согласился я. — Но вообще-то она нормальная. Вам бы понравилась. У неё волосы зелёные и ноги волосатые.
Александр согласился:
— Да, звучит хорошо.
— Ещё бы вам понравился мой брат. Он, наверное, голубой. Вы голубой?
— Боюсь, я не могу ответить тебе на этот вопрос.
— Вы ещё в себе не разобрались? Понимаю… Я когда гуглил про геев, прочитал, что это бывает сложно. Сначала я их ненавидел, но сейчас уже привыкаю. Мне все ещё немного неприятно, но даже если вы гей, я не думаю, что вы совсем уж гадкий.
— Я рад слышать об этом. А почему ты их ненавидел?
— К тому же, — продолжал я, игнорируя его вопрос, — среди геев много талантливых людей. Вот, например, Лёта смотрела «Теорию Большого взрыва», и там есть актёр гей. Он забавный. А ещё Элтон Джон. Он самый классный музыкант на свете. Вам нравится Элтон Джон?
— Да, у него неплохая музыка.
Я почти оскорбился:
— Она отличная, а не «неплохая». И вот мой брат — он пишет книги. Прикиньте? Это очень сложно. Вы знаете, сколько слов в русском языке?
— Не знаю. Сколько?
— Я тоже не знаю. Но не очень много, да? В смысле, ну, их хватит, наверное, на одну книгу, максимум — две. А у нас дома стоит десять томов Достоевского. Где он взял столько слов на десять томов?
— Наверное, он использовал одни и те же слова?
— Да, так и есть, просто по-разному соединяет их между собой. Но это ведь сложно, разве нет? Тоже надо быть умным.
— Безусловно.
Тогда я замолчал и просто улыбнулся ему, потому что у меня закончились геи, которых я мог бы привести в пример. Он уже было хотел задать какой-то вопрос, но я засмотрелся на его толстовку и спросил: — Вы её в музее надыбали?
— Нет, в интернет-магазине.
— Мне нравится.
— Спасибо, — Александр улыбнулся. — А мне нравятся твои носки.
У меня были белые носки, а на них — очень много маленьких рук, показывающих средний палец. Помню, Лев был категорически против мне такое покупать, поэтому пришлось тайно выпрашивать у Славы. Он разрешил.
— Трусы у меня ещё круче, — похвастался я.
— Не будем показывать, — попросил психолог. — Так что, поговорим о Нине?
— Да, давайте. Так что думаете, она старуха?
Мы проговорили целый час, как в тот раз, и вот что я понял: он не думает, что Нина — старуха. Он сказал, что у нас небольшая разница в возрасте, только, возможно, мне придётся подождать, чтобы дорасти до неё. Наверное, у него плохо с математикой: если я буду расти, то и Нина будет — это бесконечная гонка, в которой я никогда не стану одного с ней возраста.
Ещё он продолжает утверждать, что ничего не рассказывал Лёте, и что мне не стоит так категорично считать её тупицей, она хороший человек, даже если в четыре года у неё были глисты.
Я решил, что обо всём этом подумаю позже.
