Нина распечатала конверт, быстро прошлась глазами по строчкам, воскликнула:
— Вау! Это Шекспир! Он тебе нравится?
— Ага, — вяло откликнулся я.
Я чувствовал себя так, как будто в моём животе какой-то узел, от которого у Нины пульт управления. Она может сделать так, чтобы узел приятно расслаблялся, а может затянуть его до самой боли.
Тогда узел был натянут до предела.
— Здорово! — она пошла на кухню, где сидел Костик, чтобы показать ему. — Смотри, современные дети сейчас любят Шекспира!
Узел передавил легкие. «Современные дети»…
— Я пойду, — хрипло сказал я из коридора.
— Ты чего? — удивилась Нина. — Ты же только пришёл.
— Мне плохо.
— Что-то случилось? Заболел?
— Не знаю. Может, глисты.
Я быстро обулся и вышел за дверь. Хотелось плакать и не хотелось чувствовать.
Поэзия — просто рифмованная херня. Ничего особенного. Пошёл ты к черту, Шекспир.
Я снова поговорил с Мики о Нине. Приходилось всякий раз выбирать Мики для таких разговоров, потому что со взрослыми вообще не имеет смысла обсуждать важные вещи. Особенно со Львом. Он на любой вопрос отвечал мне: «Вырастешь — поймёшь». Или: «Будут свои дети — поймешь». Или: «Вот начнёшь сам работать — поймёшь». Кошмар какой-то, чтобы что-либо в жизни понять, оказывается, надо вырасти, родить и начать работать. Лишь бы всё это не случилось в один день, а то я пойму тогда слишком много — больше, чем буду готов.
Мы пили чай на кухне, и тогда я рассказал Мики, что Нина вообще не понимает моих знаков внимания и ночует с долбаным Костиком.
Он ответил:
— То, что она не любит тебя в ответ — это хорошая новость. Если бы она любила малышей вроде тебя, это было бы нездорово.
— В смысле — нездорово?
— Ну, взрослые не должны влюбляться в детей. Это ненормально.
— Она не взрослая, — спорил я. — Ей пятнадцать.
— Для тебя она взрослая. В твоём возрасте это имеет значение.
— Ну и ладно, — буркнул я. — Через пару лет это будет неважно.
— Через несколько лет, — поправил Мики.
— Ну и фигня, — уверенно повторил я. — Хоть сколько. Мы созданы друг для друга. Я знаю.
— А она знает?
— Пока нет. Она пока не умеет меня любить, но она поймёт.
Мики лишь усмехнулся и пожал плечами. Мы помолчали немного. Я взял печеньку, окунул в чай. Тут Мики спросил:
— А тебе не всё ли равно, если скоро мы уедем навсегда?
Печенька отвалилась и начала тонуть. Я принялся вылавливать её ложкой, делая вид, что не услышал этого ужасного напоминания.
Я действительно совсем забыл, что впереди отъезд, и что у меня нет никаких нескольких лет рядом с Ниной, что мы будем расти очень далеко друг от друга, настолько далеко, что она тут без меня выйдет замуж за Костика, родит детей, я потом приеду, а у неё уже внуки.
— Так что? — снова сказал Мики.
— Ничего, — только и ответил я. — Не хочу про это думать.
Потом Нина сама позвонила и предложила зайти к ней. Я спросил, будет ли там Костя, а она сказала, что нет. После этого я целый час провёл в душе. Нашёл одеколон Льва и побрызгался им с ног до головы. Потом нашёл одеколон (ну, не совсем одеколон, какие-то духи девчачьи) Славы и сделал то же самое. А потом и с одеколоном Мики. У Мики я ещё нашёл гель для волос и принялся укладывать их по-всякому, но как не старался, не нравился себе. Я пытался сделать себя идеальным. Я хотел, чтобы Нина только посмотрела на меня, и сразу поняла, с кем имеет дело.
Всё-таки подняв кое-как волосы гелем, я вышел из ванной и спросил у Мики:
— Как я выгляжу?
— Как чучело, — ответил он, окинув меня взглядом.
— Сам ты чучело, — обиделся я.
Пошёл в зал — там сидел Лев. Спросил его то же самое, а он:
— Почему от тебя так воняет?
— От меня не воняет, а пахнет! Одеколоном.
— Каким?
— Твоим. И Славиным. И…
— Ты с ума сошёл? — перебил он меня. — Рядом с тобой сознание потерять можно. Иди отмойся.
— Я только что мылся…
— Придётся заново.
Я вздохнул и снова пошёл в душ. Провёл там ещё один час. Вышел, ничем не стал брызгаться. Пошёл сразу обуваться, смирившись с тем, что придётся идти к Нине некрасивым и непахнущим, но Лев сказал: — Подожди.
Он прошёл в ванную, взял свой одеколон и пшикнул в меня один раз, вместо двадцати, как я это делал. Добавил:
— Человек должен чувствовать запах парфюма от тебя только в том случае, если находится близко. Иначе это моветон.
— «Мове» что? — переспросил я.
— Хреново это, значит, — пояснил он. — Всё, гуляй.
Выйдя из подъезда, сразу побежал к её дому. И чем ближе был, тем сильнее скручивался узел в животе. Поднимался по лестнице, и думал, что каждая ступенька приближает меня к моей Джульетте, прямо как у Шекспира. Запыхавшийся, я постучал в дверь.
Нина встретила меня в растянутом трико и старой футболке, с пучком на голове и карандашом в зубах. Я стоял в отглаженных рубашке и джинсах, пахнущий одеколоном и уложенным гелем для волос, и чувствовал себя глупо. Мне показалось, что она посмеется над тем, как сильно я старался, но она не обратила никакого внимания на мой внешний вид. Сразу потянула за руку: — Идём, я тебе покажу кое-что!
А я потянулся за ней, разуваясь на ходу.
