Прежний Ваня, наверное, разозлился бы, и эта злость подхлестнула его сыграть требуемое — просто из вредности. Но тогда я был какой-то другой. Ничего не хотел. И вспышка гнева, возникшая буквально на секунду, погасла сразу же сама собой.
Так ничего и не добившись, Зоя Григорьевна отпустила меня домой. Я покорно встал из-за инструмента, неспешно собрался и ушёл. Кажется, её удивляла моя апатичность, моё спокойное отношение к тому, что она назвала меня бездарным. Она, наверное, специально это сделала, чтобы услышать хоть какой-то намёк на отдачу, но у меня не было сил ни на что.
По дороге домой встретил Нину в компании её ровесников: Костик и две каких-то девчонки. У одной фиолетовые волосы, у другой — красные. Они шла из придомового магазина и им было очень весело — смеялись так, что я слышал с другого конца двора. В руках у Нины была бутылка вина, а у остальных — по бутылке в каждой. И того семь.
Нина увидела меня, обрадовалась:
— Ваня! Привет!
Я остановился, не доходя нескольких шагов до них:
— Вы что, грабанули алкаша?
Они все так захохотали, как будто лучше шутки в своей жизни не слышали. Видимо, еще недавно бутылок было больше, чем семь.
— Да мы отмечаем! — ответила Нина сквозь смех. — Пойдём с нами!
— Что отмечаете? — не понял я, лихорадочно вспоминая дату.
Я знал, что Нина родилась второго февраля, что по гороскопу она водолей и что мы идеально совместимы, потому что я овен. Короче, я бы ни за что не пропустил её день рождения, значит, отмечали что-то другое.
Но что — мне не ответили. Нина лишь повторила:
— Пойдём! — и потянула меня за руку.
Я пошёл. Опыт детдома подсказывал мне, что пойти куда-то с пьяными людьми — это плохая идея, но среди них была Нина, а я верил, что при ней ничего плохого не случится. К тому же, мне было важно проводить с ней как можно больше времени, пускай даже так.
Дома у Нины не было никого. Я положил свою нотную папку на полочку в коридоре, аккуратно разулся, а остальные прошли в квартиру прямо в обуви.
Они расположились на кухне, достали кружки — обычные такие кружки с цветочками и узорами, и принялись разливать в них вино так, как будто это сок или вроде того. Костик и мне предложил, но я сказал, что не буду. Я ненавижу алкоголь — знаю цену этому веселья.
Они выпили и разбрелись по разным комнатам. Подружки Нины пошли в зал и врубили там музыку на телефоне, начали танцевать, а Нина с Костей остались на кухне, и он начал к ней приставать, а она смеялась и говорила: «Отстань», но всё это выглядело так, как будто на самом деле она не хочет, чтобы он отстал. Потому что я сказал: — Хватит, она же говорит отстать.
А Нина засмеялась:
— Ой, Вань, тебе не понять!
Было невыносимо смотреть, как Костик пытался непослушными, неуклюжими растопыренными пальцами схватить Нину за грудь. Я тоже ушёл в зал.
Там девчонки пьяно танцевали, цепляясь друг за друга, словно теряли равновесие, и смеялись. Одному мне было не смешно.
— Что вы отмечаете? — спросил я, перекрикивая музыку.
— Какой хороший мальчик! — пьяно сказала красноволосая и потрепала меня за щеку.
На вопрос так никто и не ответил. Я повторил:
— Что вы отмечаете?!
Опять никакой реакции.
В груди поднялась противная тревога. Ноги и руки задрожали, не слушались, я прибежал обратно на кухню, хотел спросить Нину, почему она мне ничего не объясняет, зная, как я переживаю о нашем расставании!
Но там, на кухне, они целовались с Костиком. Так противно, громко и чавкающе, что я подумал: «Как животные», и мне даже показалось, что эта кухня воняет, как клетка со зверями — нечеловеческим запахом.
Я заплакал, привалившись к косяку, и мне казалось, что у меня такие тяжёлые слёзы — как ртуть.
Я ударился лбом о косяк. Они отвлеклись на звук, прекратили целоваться. Нина спросила:
— Ваня, ты чё стучишь?
— Ничего, — ответил я и, резко развернувшись, пошёл в коридор.
Обулся, оделся, взял свою нотную папку и выскочил во двор.
Шёл домой, задыхаясь от слёз, и как на зло столкнулся с Банзем и Гренкой, хотя сто лет они уже ко мне не подходили. Но тут заметили, что реву, и сразу им стало от этого весело. Что за порода людей такая, которым весело, когда другим плохо?
Они встали с двух сторон и давай издеваться:
— Чё ревёшь, парень бросил?
— Не, наверное, песню грустную услышал, он же музыкантик!
Банзай ударил меня по затылку — не сильно, и от того, как это было не сильно, я почувствовал себя совсем жалким. Мне захотелось закрыть глаза и спрятаться куда-нибудь.
А Гренка выхватил из рук мою папку с нотами, бросил её на припорошенную снегом землю и наступил. Я замер. И, заметив мою реакцию, он наступил ещё раз и ещё.
Меня затрясло всего, заколотило мелкой дрожью. Я подумал, что сейчас буду драться. Брошусь на них обоих, и буду бить до смерти, или пусть меня бьют до смерти — всё равно.
А они смотрели на меня выжидающе, с интересом. Наверное, этого и ждали.
Я заглянул им в глаза: сначала Банзаю, потом Гренке. Они умирали от любопытства. У папки была порвана обложка с нарисованным скрипичным ключом, на первой странице виднелся кривой след от ботинка.
