Я подумал о том, что в теории она согласна выйти за меня замуж, если я стану умным человеком. А потом понял, что для того, чтобы она посчитала меня умным, я должен уехать из России. А если я уеду из России, то я не женюсь на ней, потому что между нами будет океан и мы больше никогда не увидимся. И тогда я понял, что это замкнутый круг, и что я могу умнеть сколько влезет, но от этого Нина не станет моей женой.
От всех этих мыслей мне сразу захотелось плакать, и я ушёл домой, потому что заплакать при Нине было бы хуже всего.
Дома, стараясь глубже дышать, по-честному сказал Славе и Льву, что мне нравится Нина и я боюсь больше никогда её не увидеть.
— Вы всё равно сможете видеться и общаться, — ответил Слава. — Существует ведь Интернет, телефоны, видеосвязь…
Он так говорил, как будто не понимает. Как будто не понимает, насколько ничтожны все эти телефоны и звонки на фоне вечной разлуки. Меня это ещё сильнее разозлило.
Я мотнул головой.
— Нет, я не поеду. Это нечестно.
— У тебя нет выбора, — спокойно ответил Лев.
Я ушам своим не поверил.
— Почему только у вас есть выбор? — спросил я дрогнувшим голосом.
— Вань, ну ты чего? — ласково произнес Слава.
Я сел в зале, на диване, а он — опустился передо мной на корточки.
— Вы хотите уехать, потому что вы геи, потому что там признают ваши права, потому что вам там проще, — ответил я. — А где в этом списке я?
— Тебе там тоже будет проще, — заверил Слава. — Гораздо проще будет жить в нашей семье.
— Мне и здесь не тяжело.
— Вань, там всё другое: образование, люди, качество жизни. Там ты будешь жить лучше.
— Но мне нравится здесь. Мне нравятся эти люди.
Лев резко перебил наш разговор:
— Кто тебе здесь нравится? Одна девочка? А все остальные — типа этих быдло, которые караулят тебя у подъезда?
— Сам ты быдло, — негромко ответил я.
К моему удивлению, Лев этот ответ молча проглотил. Я четко повторил:
— Так нечестно. Вы меня обманули.
— Мы тебя не обманывали, — мягко сказал Слава.
— Вы переезжаете только из-за себя. Будто бы любить умеете только вы. А как же моя любовь?
Лев, обогнув стол, быстро двинулся ко мне. Подвинул Славу:
— Дай, я с ним сам поговорю, — и, глядя мне в лицо, сказал: — Эта твоя любовь пройдёт через месяц, два, максимум год, но пройдёт, как и любая детская влюбленность. Все через это проходят, понятно? И это не то, что нужно учитывать, принимая какие-то решения. Просто пойми, что это временно, и…
— А твоя любовь не временна? — перебил его я. — Почему ты так уверен, что она не пройдёт?
— Хотя бы потому, что моей любви почти пятнадцать лет.
— Значит, я виноват в том, что моей любви ещё нет пятнадцати лет? Но у меня не было столько времени. Я ещё столько не живу.
— Ты ни в чём не виноват, просто…
Он что-то ещё говорил про «просто такой возраст», и про то, как это обычно бывает временно и недолговечно, но я уже не слушал. У меня заболела голова и мне стало так противно происходящее, что я просто сказал: — Я вас ненавижу.
— Ваня… — устало проговорил Слава.
— Ненавижу вас, — повторил я спокойно.
— Давай спокойно всё обсудим, посоветуемся с твоим психологом…
— Не хочу я советоваться, — ответил я, вставая с дивана и направляясь к пианино. — Он вас поддержит, он такой же педик, как и вы. Собрали тут свои педсоветы и советуют друг другу…
Они продолжали мне отвечать, но я не слышал: я сел за инструмент и громко ударил по клавишам. Я вспомнил свою сказку про самого одинокого человека, и, перебивая музыку, проговорил: — Жил был самый одинокий человек на свете. Раньше у него была семья, но там ему сказали: ты нам не нравишься, уходи. Он ушёл, провалился в яму, никто не пришёл ему на помощь, и он умер. На похоронах тоже никого не было.
И в завершении я последний раз ударил по клавишам — сразу по всем, как бы обозначая финал истории.
В возникшей тишине Лев насмешливо проговорил:
— Как драматично…
Тогда я осознал: они не поймут меня. Они главные, как рабовладельцы, они просто увезут меня, и ничего нельзя с этим сделать. Они хотят себе все права и поэтому у меня не осталось никаких прав. Но мне наплевать на гей-браки. Мне наплевать, как будут записаны родители в моих документах, мне наплевать, что в Канаде не будут смеяться над нами. Это мелочи — они мне не нужны.
Мне была нужна Нина, я хотел прожить с ней всю свою жизнь, хотел пропускать через свои пальцы её зеленые волосы, хотел веселить её, а потом слушать, как она смеётся. А они этого не понимали.
А ещё типа любят друг друга. Любят, а нихера в любви не понимают — как это так?
С музыкой у меня ничего не получалось. На занятиях с Зоей Григорьевной я ни на чём не мог сосредоточиться, только думал о переезде, о Нине и о нашем расставании. День «икс» неумолимо приближался.
Зоя Григорьевна что-то говорила, говорила, а я смотрел на своё отражение в стенке фортепиано, и выглядел там таким жалким, лохматым, маленьким.
Она наигрывала мне, просила повторить, я пытался, но по её разочарованному тону, просящему переиграть, я понимал, что всё делаю не так.
В конце концов, она, разозлившись, сказала в сердцах:
— Что за бездарность!
