— Как же было не видеть, милые мои, человек-то я старый… Не в дни ли Шапуха то было, сына первого Азкерта, который четыре года над нами царем сидел?.. Узнал он о болезни отца и поспешил в Персию, но, уходя, приказал своему наместнику схватить наших князей и угнать их в Персию. Я был тогда в войске Нерсеса Чичракеци. Дал он приказ — и мы все поднялись как один человек. Шли днем и ночью, коней загоняли, но настигли персов у Хэра. Они давай оборачиваться к нам лицом. А мы на них!.. Ну и битва была — любо-дорого! Вышибли вон, и духу их не стало… Но тяжелые были времена, что ни говори!.. — закончил со вздохом дед Абраам. — Много мучили нас, много наших царей сгноили они в Башне забвения… Ногами они нас топтали, задыхались мы под их пятой, — чтоб они погибли!..
С противоположного берега прошла через мост группа крестьян. Они шли медленно, видно, колеблясь, пройти ли им прямо в город, или же присоединиться к беседовавшим на лугу горожанам.
Один из крестьян вышел вперед, остановился перед беседовавшими, всех оглядел и хмуро поздоровался. Он был немолод, смуглое до черноты лицо его заросло черной, как смоль, вьющейся бородой. Подошли и спутники его и стали полукругом перед сидевшими горожанами.
— Благоденствия всем!, — приветствовали они, усаживаясь. Один из них, усевшись, внимательно всех оглядел мрачным взглядом и хрипло откашлялся:
— Хмм…
— Откуда вы, братья? — спросил дед Абраам.
— Из Масьяц-Вотна… Из Акори… Из Масьяц-Виха… Отовсюду! — отозвались крестьяне.
— Недавно князья в большой спешке проехали мимо, — заметил один из крестьян, по-видимому, житель какого-нибудь пригородного села. — Крепко душит нас в последнее время перс, все налоги дерут! А у вас что слышно, Оваким?
— Ты погоди, что еще после с налогами будет, брат Гор! — отозвался Оваким. — Тогда-то скажешь, что дерут…
— Все дерут да дерут!.. Совсем совесть потеряли!.. — глухо простонал сидевший немного подальше крестьянин из Акори, мучительно вытягивая шею, словно придавленную непомерно тяжелой ношей. — Персу — налог, князю — налог, монастырю — налог… Все с крестьянина дерут! Семь шкур содрали! Иссушили нас, обессилели мы…
— Так, Езрас… Правильно ты говоришь!.. — поддержали его другие крестьяне — уроженцы Акори.
— Хмм… — вновь прокашлялся хмурый крестьянин. Он, видимо, близко принимал к сердцу каждое услышанное слово.
— Разве не так я говорю, брат странник? — обратился Езрас к крестьянину, понуро сидевшему в стороне. Это был Аракэл из Вардадзора.
Аракэл молча повернул к нему лицо. К беглецам из Вардадзора по пути присоединились мятежные крестьяне, спасавшиеся! от преследований своих князей или персидских сборщиков; coбравшись в группы, они направлялись в Арташат, думая как-нибудь там устроиться.
На противоположном берегу Аракса появилась большая и беспорядочная группа людей в черном; они быстро приближались к мосту, поднимая облака пыли, и, перейдя мост, подошли к беседовавшим. Это были монахи, обросшие, длиннобородые одни в пышных одеждах, другие в рубище. Громко стуча посохами, они шагали так быстро, словно уходили от погони или сами за кем-то гнались. Впереди шествовал настоятель сюнийскогся монастыря — Григориос; подаваясь вперед всем своим грузным телом, залитый потом, который, смешавшись с дорожной пылыо, образовал корки у него на висках и на шее, — он вел за собой всех этих измученных и хмурых монахов. Непосредственно позади него, пыхтя, отдуваясь и уткой переваливаясь с ноги на ногу, шел эконом сюнийского монастыря.
Подойдя к сидевшим на лугу горожанам и крестьянам, монахи остановились, не решаясь войти в город: они еще не знали, что творится в Арташате. Их многочисленность объяснялась тем, что в эти годы монастыри полны были монашествующих дармоедов. Когда же их сытое и беспечальное существование было поставлено под угрозу, они бросили свои монастыри и стали бродить по дорогам. Так они сливались в толпы и шли в столицу. Сюнийский же настоятель, оправившись от ран, направлялся в Арташат, чтобы протестовать против беззакония персов. В числе монахов была и братия того захудалого монастыря, которая бесплодно просила Васака о защите. Были здесь и монахи из Айраратской долины; один из них — старик с длинными волосами, падавшими ему на плечи и грудь, выступил вперед.
— Да снизойдет на вас мир, дети мои! — глухим печальным голосом произнес он.
Собеседники поднялись и молча поклонились ему.
— Откуда вы, святые отцы? — спросил Оваким.
— Из монастыря Святого Акопа, брат мой во Христе! — простонал старый монах. — Есть и из других монастырей; все бежали от сборщиков. Вот, — показал он на настоятеля сюнийского монастыря, — отец Григориос из Сюника, он ведет нас в Арташат. Мы с жалобой к владыке и к нахарарам. Ворвался в монастыри перс Деншапух, обложил непомерной данью… Не по силам бремя! Горько и тяжело! Ненасытны они, аки волки, и безжалостны, аки звери…
