Пришла в черном платье с блестками, как небо в планетарии.
На улице мело со всех сторон разом, и даже налетев со спины, снег норовил заглянуть в лицо, как белая собачонка.
…в те первые новогодние дни, когда на улице полно прошлогоднего снега.
На подножке роскошного инвалидного кресла покоились до блеска начищенные полуботинки с нетронутыми желтыми подошвами. Сам он курил сигару, а за спиной стоял секретарь с таким скукоженным лицом, будто оно у него после стирки.
Над опустевшим блюдцем стоял кот с мечтательным выражением лица.
На крышу дальнего барака выкатили большую белую луну, похожую на ком для снежной бабы.
Спиной к заклеившей всю стену афише нового боевика стояли и курили три бритоголовых битюга с такими тяжелыми взглядами, что голливудские анилиновые убийцы над ними выглядели дачниками, вздумавшими подурачиться с игрушечными пистолетиками.
…тащился по переулкам на поэтический вечер по до того по-блоковски завьюженной Москве, что впереди поминутно мерещился то Исус Христос в бледном венчике, то Катька в запорошенной снегом шубке…
Снимите с солдат их страшный камуфляж, и вы увидите, что в бане у них у всех тела – беззащитного цвета…
– Но если всех в Рай, там, небось, толпа, как утром в метро на «Библиотеке»…
Новогодние праздники кончились, и на помойку принялись выносить скелеты елок с обрывками серебряной мишуры.
Дед Мороз вычесал из бороды застрявшие иголки и улегся спать в коробку с ватой.
На бедность им наплевать, лишь бы богатых не было.
Общество филантропов помещалось в заботливо отреставрированном особнячке с реликтовой мебелью.
В приемной, склонив свою целлулоидную головку над женским журналом, коротала день юная секретарша.
Да какой может быть феминизм – при нашем-то матриархате!..
Поэт-рецидивист.
Вынесли гири, и на эстраду вышел силач на мясных ногах.
Напа́давший за ночь легчайший снег утром принялись вывозить тяжелыми грузовиками.
Такая пестрая кошка, точно Господь об нее кисточки вытирал…
Иногда испытывал потребность пообщаться с еще большими неудачниками, чем он сам, и приглашал в гости одного-двух уцелевших друзей детства.
Из первого ряда видно было, до чего некрасивы актрисы, игравшие красавиц.
«Тщеславная тщета ущучить тещу» – не правда ли, от скороговорок язык заворачивается ветчинной трубочкой?
Перед врачебным кабинетом сидел молодой человек с таким глупым выражением лица, точно сочиняет стихи или повторяет в уме таблицу умножения.
Плоское петербуржское небо.
В Михайловском замке под стеклянным колпаком выставлена мемориальная подушка, которой душили Павла I.
Петербуржский запах сырости на крутых, узких лестницах бывших доходных домов.
Еще там вертелся какой-то молодой поэт, не столько общительный, сколько приставучий.
Такая глубокая мысль, что утонуть можно.
Котенок на три четверти состоял из любопытства, а на остальную из мурлыканья.
Красноватый надгробный камень со множеством круглых фотографий походил на приборный щиток какого-нибудь пожарного катера.
За решеткой стоял носорог в такой просторной шкуре, точно одет в двубортное пальто.
– Одна там была такая веселая, жопастенькая.
…так бывало в детстве, когда выздоравливаешь от долгой болезни, скарлатины или кори, и выбираешься из нее еще медленнее, чем проходит зима, и однажды весна обгоняет тебя, и в комнате, где ты лежишь под одеялом, из-под которого не велено вылезать, распахивают настежь форточку, впуская пестрым комом городскую разноголосицу, и ты начинаешь, прикрыв глаза и втягивая носом обрывки весенней свежести, мысленно его распутывать: автомобильные гудки, трель милиционера, звоночек очень далекого трамвая, звяканье стекла на том углу, где торгуют с лотка бакалеей, шлепанье прыгалок об асфальт, цвиканье вновь обретших голос воробьев… И улыбаешься, понимая, что скоро выздоровеешь тоже.
Церковные посты придуманы ленивыми мужиками – чтоб отвернуться от жены жирной спиной и храпеть…
Гулял по старому городу, опознавая пекарни по восходящему из подвалов хлебному запаху.
…зашел в ту часть городка, где уже кричали петухи.
Иногда в компании он брал гитару и принимался петь – при этом глаза у него глупели и взгляд делался бессмысленным, как у младенца.
– Конечно, милый… – сказала она и вынула тонкую рыбью косточку из накрашенного рта.
Греция оказалась той же Турцией, только подороже.
Гостиница состояла вся из разноэтажных павильончиков, ее сложный план висел в рецепции и напоминал реконструкцию Кносского лабиринта – которым при ближайшем рассмотрении и оказался.
В публичных местах вроде вагона поезда или пляжа только в руках у русских да еще, пожалуй, у немцев, увидишь порой настоящие толстые книги. Остальные европейцы обычно читают дешевые карманные романчики либо, наоборот, что-то познавательное в твердых глянцевых переплетах, как фотоальбом, и к тому ж напечатанное крупными дошкольными буквами.
Кносские фрески в стиле модерн 1900-х годов до нашей эры.
– Так мы уже над Россией летим. Чуешь, какое небо ухабистое.
От автобусной остановки за ней увязался какой-то с усиками, нахал-текинской породы.
