А ведь воспетый ахмадулинский автомат с газированной водой извел тех чудесных теток в белых фартуках, что стояли на углах за своими тележками с разноцветными стеклянными столбиками сиропов под балдахином и украшали наше детство!
Они не ругаются матом. Они им разговаривают.
Маленький дамский автомобильчик отъехал, пуская из выхлопной трубы парок.
Об отправлении поездов объявлял такой вкрадчивый женский голос, точно публике предлагали эротический массаж.
По вагону быстро прошли два милиционера, словно спасаясь от хулиганов.
Шпиль павильона украшал не то старый советский герб, не то потускневший от времени петух.
Поезд шел, примеряя к вагонному окну то этот, то тот пейзаж.
Глубже земли не закопают!
Зачем было бы Господу творить человека из глины, когда под рукой куча обезьян?
Кошка посмотрела на него круглыми глупыми глазами.
Пока ссал в рукомойник, любовался в зеркало своим тонким, романтическим, задумчивым лицом.
Хозяин производил впечатление скорее капризного, чем волевого человека.
– Такая баба! Тело – с подогревом!..
Исчадье Рая…
Олигарх средней руки.
Их было три брата, но такие разные, точно не только родились, но и жили в разные годы.
Кошачий народец.
Конец Дон-Кихота: принял великанов за ветряные мельницы.
С возрастом человек делается похож на самого себя.
Котенок приоткрыл один глаз и сказал маленькое «мяу».
Плаксивая погода.
На нем была белая, в тонкую синюю полоску сорочка, судя по складкам, только купленная и сегодня надетая в первый раз.
Это был выставочный экземпляр мужчины, точно сошедший с рекламного щита.
Любовь как сумма ощущений.
Патриарх говорил искусственным тягучим голосом, будто обмазывал всякое слово елеем.
Превосходство православия над иудаизмом очевидно: достаточно сравнить кулич с мацой.
– Гладить кошку – потребность духовная!
Корпоративный праздник в саду «Арбитраж».
Надзирающий за надзирающими.
На ее пошедшей коричневыми пятнами костлявой груди весело играл огоньками бриллиантовый ошейничек.
Гарпии щипали корпию.
По мостовым текло, троллейбусы безжалостно наезжали на отражения ночных витрин и разбивали их в цветные осколки.
Пегас-горбунок.
Ближе к сорока он тяжело и неповоротливо влюбился.
«Ах, эти лживые глаза…» (романс).
За стеклом висел портрет толстомордого милорда, эдакая жаба в жабо.
Узницы лифчиков и корсетов.
Готический жираф. И слон – в романском стиле.
Бесстыдница. Гарем. Тугие телеса.
И отстроили на берегу Москва-реки пятизвездочную церковь, для олигархов и начальников.
Но тут среди ломившего уши музыкального месива на миг пробилась внятная фортепьянная фраза, и это было столь же неожиданно, как учуять вдруг запах сигары в толпе на привокзальном рынке.
А потом они оделись в одежду и вышли погулять.
Парк опустел, и только на деревьях судачили птицы.
От многолетней работы с финансовыми документами глаза у него сделались бесцветными, как у акулы.
На сцену вылез музыковед со сладкими губами.
Ихтиолог и русалка. Богатый сюжет.
– Вы дали скрипачу, что в подземном переходе, фальшивую купюру!
– Да, но вы слышали, как он играет?
Ветер принимал форму улицы, обдирал бока на кирпичных углах и бахромился о культяшки тополей.
На полках – книги. А в книгах – буковки…
Такая запарка, что кошку погладить некогда.
Весенняя полуприрода.
Кукушка нагадала ему жить долго, правда с маленьким перерывом на клиническую смерть лет через шесть не то семь, если верить паузе.
Пока сгребал листву, и миндаль расцвел.
В окрестных садах стояли яблони с выбеленными ногами, как выставленные на продажу рабы.
Ветер завыл, как сорок тысяч бормашин.
В излучину, где они удили рыбу, выехал из-за поворота и скрылся за другим катер с веселой компанией – слишком большой, белый и роскошный для такой маленькой речки.
Глядя на резвящихся девочек-подростков, трудно понять, откуда берутся сварливые расплывшиеся бабы.
В готическое небо, обставленное елками, вплыло барочное облачко.
У старой липы давно чесалась нога, и она обрадовалась привезенному коту, принявшемуся точить о нее когти.
Читал толстую книгу, пропуская буквенную мелочь сносок и примечаний.
И только завитой куст в углу сада белел своими папильотками.
То далекое лето, когда прилегавшие к танцверанде улицы пестрели идущими на нерест девушками…
У входа в пищеблок висел плакат: «Кто чистит зуб после обед, Тот избегает многих бед!»
Рыцарь без храпа и упрека.
Ее непомерные духи набились в нос, и уже уйдя, до самого метро он был вынужден их нюхать.
Не отличал гаоляна от каолина и камердинера от капельмейстера.
Прозрачные двери впустили его в просторный холл, где по гранитным шашечкам ходил, как кремлевский часовой, охранник, а на дубовой стойке горела маленькая лампа под зеленым абажуром.
– Такой чернявый, с пидорасинкой.
Он пел и танцевал на всех языках.
По лестнице поднималась какая-то девица на розовых ногах и в летнем платье.
Во всем мне хочется дойти до самой ручки: в работе, поиске пути, в любовной случке.
Войлочное жужжание мотылька под потолком.
Последние годы так и прожила в спущенных чулках.
Дождь кончился, тучи разбежались, и только из застрявшего на краю неба облачка расходились, как из головы Моисея, сияющие рога.
