Кирпичную стену гаража подпирали три мужика с тремя разными выражениями на одинаково красных мордах: кислым, безмятежным и мрачным. Точно три музы пьянства.
В лесу поздним мартом – как в квартире после обыска.
На прилавке лежали книжки с обложками, похожими на конфетные коробки. Из тех, что читают дамочки в метро.
Когда очередной муж умирал, она перемещала обручальное кольцо с правой руки на левую. У ней все пальцы унизаны.
Паркет во дворце сиял восковыми лужами.
Упаси, Господь, от эмиграции и эвакуации.
Старый профессор уходил по длинному университетскому коридору, как по аллее.
Курточка, джинсы, сумочка – все у нее на блестящих молниях. Мысленно раздел – а у ней и там застежка!
Домашние кошки, они не едят, а угощаются.
И повесил у себя в кабинете шторы цвета и кроя гоголевской крылатки.
Автобус так долго ждал на светофоре, что водителя пришлось сменить: у прежнего закончилась смена.
– Он все по командировкам, а я сиди тут, как Пенелопа Гну!
Воротился из пасхальных гостей, набитый яйцами, как несушка.
В щебетанье идущей парами детсадовской вереницы ухо выхватило звонкий девчачий голосок: «Щас как плюну в глаз!»
Должен заметить, что «презерватив» по-русски – «гондон».
Профессора обступали ординаторы в бородках, как у молодых попиков, да обход и походил на литию.
Миловидная девушка в метро листала большую красивую книгу с цветными картинками. «Младшей сестренке везет», – подумал я. И прочел, когда та вставала, на обложке: «Паразитология».
Вы хотите прожить долго, а проживете скучно.
Пара заборных досок выломилась, и теперь на нем красовалась надпись: «ебя люблю!»
Черный внедорожник в потеках светлой грязи на боках походил на помесь бегемота с зеброй.
Медовоголосый, в путаной бороде и круглых очочках – того типа, что когда-то ассоциировался с интеллигентом из народа, а нынче с черносотенцем из недоучившихся.
Эдакий протестантский Рай. Где по праздникам дают соевые батончики.
Бывает и на старуху порнуха.
– А из женщин-писательниц XIX века я знаю только Анну Каренину да еще, пожалуй, мадам Бовари.
Ночью я подавился обломком стихотворения. Так что вынужден был встать и попить воды.
Кто жил в панельных пятиэтажках, тот знает. По ночам было слышно, как в квартире справа занимаются любовью, а в квартире слева громко молится глухая старуха: все просит Господа послать ей смерть… А в промежутках кричат петухи со стороны дач за последними домами.
Когда понесете меня хоронить, суньте в гроб заведенный будильник. Мало ли что.
В зеркалах со всех сторон отражались сидящие люди в голубых хламидах, отчего парикмахерская походила на приемную де Тревиля, набитую мушкетерами.
Стрелковый клуб им. Дантеса.
Давайте установим пластмассовую статую мэра Москвы – в полный рост, с подъятой рукой, на оранжевом мусоровозе.
Теперь это зовется релаксацией, а прежде считалось просто ленью.
Когда ему стукнуло шестьдесят, при нем объявилось девичье личико – свеженькое, с чертами правильными, но безо всяких примет. Ни ямочки на щеках, ни вздернутой бровки, ни хитрого или веселого чуть раскосого глаза. Из тех, что, как только минует сюрприз молодости, обращаются в совершенное ничто: ни заметить, ни запомнить.
Прежде людям снились лошади, а нынче только автомобили.
Сложись получше, Офелия бы всю жизнь сопровождала Гамлета. Сначала на роликовых коньках, а потом в инвалидной коляске.
Говорила она по-итальянски, но с какой-то сварливой русской интонацией.
…И тогда, на второй день, поэт Ноев выпустил голубя в форточку. Голубь вернулся к нему в вечернее время, со строчечкой во рту. Помедлил он пару дней и снова выпустил голубя. И тот уже не вернулся к нему: видать, где-то увяз в поэме.
Малышка была еще в том первоначальном возрасте, когда дети изъясняются междометиями.
Да как же этот мир познать, если его не трогать пальцем?
Кошка уселась посреди комнаты на паркет и принялась любоваться своею тенью.
По небу протянулись во все стороны белые следы, такие размазанные, точно самолеты там буксуют.
По вечерам безобразная панельная девятиэтажка, на которую я смотрю, исчезает, сливаясь с посеревшим небом, и на ее месте прямо в воздухе зажигаются красивые оконные огоньки.
Разница, как между банкоматом и военкоматом.
В госпитальном саду торчали деревца в белых подштанниках. Будто гурьбой сбежали из палаты.
Погода, она как царство Божие, внутри нас. Вон в той старушке тепло и ясно. В этом, с тугим портфельчиком, облачно. А у того взъерошенного в черной кожаной куртке внутри идет снег с дождем.
Такой дряхлый старичок, что вокруг него моль летает.
А в барах звучала музыка, и там танцевали не покладая ног.
Ночью ему по ошибке достался чужой сон, вероятно, соседа-школьника, и он до утра мучительно добивался близости с какой-то широкозадой девчонкой, твердо решившей блюсти невинность. Так ничего и не добился.
Ладно гитара или баян. Но скрипач в электричке – как прялка в офисе.
Разница между ихней дачей и нашей как между раем и сараем.
Заглянув с улицы через забор, партизанского вида лохматый старик сверкнул очами и строго вопросил:
– Вы почто всякую весну ковры порете?!
Права левшей и лева правшей.
