Часы уже пробили достаточно, чтобы ложиться спать.
В какой-то миг я ощутил себя запертым в собственном черепе. Глаза больше не были проемом в мир, но словно забраны толстым стеклом, за которым тот плескался. И я мог лишь безучастно вглядываться в него из своей тюрьмы.
Душа его блуждала, как самолет кругами по ночному небу, отыскивая аэродром.
А пророки попрятались в свои бороды и молчат…
С таким шумом хлынул дождь, будто спустили воду в унитазе. И я знаю, Кто спустил!
После ливня разлились такие лужи, что по Садовому пустили торпедные катера.
– Да у него и брюк-то нету. Одни портки.
Скоропостижно умер. Даже футбол не досмотрел.
До революции за девушками ухаживали иначе. Я имею в виду, до сексуальной революции.
Он даже не вещал – он чревовещал.
Закончив на низкой ноте, негр на эстраде расплылся в улыбке. Музыка всплеснула руками, радостно хрюкнул тромбон.
Золушка, убегая в полночь с корпоратива, потеряла второпях свою хрустальную кроссовку…
Амур стоял в сторонке и ковырял в носу, покуда они выясняли отношения.
Сад шуршал, опадая листьями, словно читал газету.
Заваленный длинноногими голыми куклами столик в детской напоминал бордель.
Рахметов открыл школу йоги и ездит теперь на спортивном «мерсе». А Подколесин не вылезает с сайта знакомств.
«Вещь в себе» – это, наверное, устрица.
Ночью приснилась разбившаяся чашка, и я в кровь порезался, ворочаясь на простыне среди осколков.
Девушка походила на растолстевшую лань.
В старости собирать впечатления в записную книжку легче легкого. Все равно как свозить насыпавшуюся по дорожкам желтую листву к куче у забора – сухая листва почти не весит. Но сколько сил уходит на то, чтобы толкать неповоротливую тачку!
Да, за вами историческая перспектива. Зато за мной историческая ретроспектива.
А ну как у нее аллергия окажется на райский сад? Там же черт-те что цветет.
Выпустили одеколон «Бомж» на основе мочевины.
Это вертопрахи дарят стареньким родителям всякие пустячки. А человек основательный выбирает для них вещи добротные, от хороших производителей и только длительного пользования.
В СССР за нецелевое использование жопы мужиков сажали.
– А на руках у ей были розовые перчаточки. Не то разовые…
Уличенный в плагиате писатель К. публично каялся, размазывая невидимые миру слезы.
Больницы, тюрьмы, школы и другие места лишения свободы.
Певица была задрапирована в складчатое платье, как памятник на церемонии открытия.
На корпоративной вечеринке завотделом маркетинга медовым голосом исполнила романс:
Расточу тебе сегодня ласки,
Только их не предавай огласке…
Такие просторные туфли – прямо как пятистопный ямб!
До того мужа боялась, что, когда померли, он в Рай через главный вход пошел, а она – в боковую калиточку.
«Все для работы и секса» – магазин офисной мебели.
Скульптор полвека ваял скуластых лениных и угловатых революционных рабочих. А любил плавные женские линии обнаженной натуры. Они так и остались пылиться в глине в сарайчике при мастерской.
Приехал знаменитый миланский трубач Дуделло.
При богатеньком старичке была русская гейша с напомаженным ртом и нецензурной лексикой.
Какая-то нервная погода. Клочковатая и порывистая.
В бегущих облаках образовалось синее озерцо и тоже заторопилось.
А потом вышел бог из машины и все разрулил. Он приехал на стрелку в «майбахе».
Юго-восточный диван в моем кабинете поспорит с гётевским «Западно-восточным» – да вы прилягте на пестрые подушки, прикройте глаза, дайте волю воображению! Впрочем, так я вам и позволю тут валяться.
Грохот с улицы, словно Змей Горыныч летит. Не то мусороуборочная машина катит.
А заснув, смотрели вместе одни и те же сны.
Классик, по свидетельству современников, обычно работал в мансарде над кухней, и все рукописи пропахли говяжьим супом и жареным луком. На что не раз потом жаловались исследователи творчества.
Папиллома Аркадьевна, портниха.
Восточные, знаете, причуды: у них там не принято по резиденции в обуви ходить. Даже на приемах. Потому, когда разъезжаются, кричат:
– Ботинки эстонского посла – к подъезду!
А по выходным я исполняю прародительский долг.
По комнатам летает, как бабочка, детский голос.
Борт автобуса уходил вверх, словно пароход, и оттуда, с верхней палубы, по трапу сходили на берег толпой китайцы.
За завтраком обитатели гостиницы, построившись в очередь, доили кофейный автомат.
Губернатор выгодно отличался от своих собратьев – характер имел живой и больше походил на полевого командира: обветренный, худощавый, с рыжеватыми усиками. Вроде вошедшего в возраст Чапая.
На тумбочке в углу тихо чревовещал телевизор.
К самолетному трапу высыпали арабские шейхи с крахмальными платками на голове и выстроились в две линейки, как салфетки на посольском приеме.
«В Германию вошли, так пили ихнее. И что за слово такое: “шнапс”? Точно козел серит!» – в сердцах плюнул на землю ветеран.
Через двор прыжками, не касаясь земли, пролетел воробей.
Юная парочка на платформе метро целовалась так исступленно, словно расстаются навсегда. Но потом прибыл поезд, оба сели и уехали.
Пробираясь между рядами скрипок, как грибник в лесу, на сцену вышел дирижер.
