В антракте виолончели лежали на сцене вповалку, как беженцы при авианалете.
Демонстрацию московских памятников в защиту культуры пытался разогнать ОМОН, но те успешно отбивались чугунными и бронзовыми кулаками. Даже смирный Чайковский прихлопнул парочку тяжелой стопкой позеленевших нот.
Похоть, переходящая в любовь.
Слушал он до того внимательно, что на миг померещилось, будто у него ухо на лбу, вроде зеркальца отоларинголога.
Совесть им удаляют еще в младенчестве. Как и аппендикс.
Когда пришли за Туполевым, тот только сказал энкавэдэшнику:
– Не трогай моих чертежей!
Так уцелел будущий фронтовой бомбардировщик Ту-2…
Вечернее небо, слегка запачканное розовым.
Вот я, к примеру, не могу сесть за письменный стол, когда беспорядок в комнате. А другой – когда порядок: ему комната кажется нежилой.
После института по блату устроился в Энциклопедию, где его посадили на букву «Ъ».
А теперь переехал на Введенское кладбище, на ПМЖ.
Приглашенный деятель культуры вещал, обкатывая каждое слово во рту, как леденец.
Лицо батюшки было до того занавешено бородой, что, когда в церкви службу вел, казалось – чревовещает.
Плохую одежу не бросай. А то придется милостыню просить, а тебе и выйти не в чем.
Да это как у спящего подушку отнять…
Рояль с откинутой крышкой походил на черный дельтаплан, и пианист упруго прошел к нему, как авиатор.
Очнувшись после ночного заморозка, по застекленному балкону летала большая черная муха. Точно неприкаянная душа шахида, обманутая обещаниями.
Искренне так засмеялся. Ну, как человек, впервые увидавший слона.
Лущильщик гранатов, шнуровальщик ботинок, вытиральщик слез. Редкие профессии.
Так и жил, нюхая запах чужих духов, чужих сигар…
Дирижер вышел к пульту с загородочкой в распахнутом длинном фраке, всклокоченный – точно барин в черном халате на крыльцо.
Пианист поерзал на своей банкетке, замер, будто присел перед дорогой, и пустился руками в путь.
В ящичке лежали толстенькие лоснящиеся сигары.
– Он – моя правая рука! – Помолчал. – И все время держит ее в кармане, в моем кармане…
По ту сторону обеденного стола сидел какой-то серенький, лысоватый, в очочках – и тут я сообразил, что там зеркало.
Незрячие души грешников.
В моем детстве девушки носили зимой шубки и меховые муфточки; там внутри еще был кармашек для кошелька. А теперь? Что-то вроде ватника и рюкзачок за спиной, как котомка богомолки. И это вы называете прогрессом?
Урания – муза первомайских демонстраций? «Ура! Ура!»
Голосом, будто смазанным лампадным маслом, писатель-почвенник заговорил о духовности.
Перебирая ногами, по пустыне прошел маленький верблюжий кордебалет.
Ну ладно, верблюда Он создал по образу и подобию ближайшего холма. А слон, жираф? Авангардистский эксперимент? Или голова с утра болела?
Едешь по иорданским горам и думаешь: ну и наворотил Господь!
И пришло ж Ему в голову поселить богоизбранный народ в эдакой угловатой пустыне! Нет чтобы где-нибудь на Адриатике, среди апельсиновых рощ…
Со стороны Египта по небу тянулись сероватые клоки нераспроданного хлопка.
Юный «lifeguard» (так было написано на выцветшей футболке) должность свою понимал буквально и заботился о вечной жизни набившейся в бассейн арабской детворы, проповедуя ей с бортика и подкрепляя речь цитатами из Корана, за которыми то и дело справлялся в своем смартфоне.
Меню состояло из единственного листа бумаги, заложенного меж тяжелыми пластинами плексигласа, схваченными бронзовыми винтами по углам – как скрижали Моисеевы.
Закончив завтрак, немец вытряхнул на каменный пол крошки из бороды, и на них тут же слетелись воробьи.
Болтая руками, с дамочкой разговаривал негр из прислуги.
По случаю мертвого сезона исполнительнице эротических танцев приходилось раскачивать бедрами перед пустым залом. Только несколько малышей в сопровождении нянь таращили глаза. Я было заглянул, но сразу смылся – чтоб не нарушать чистоты эксперимента.
И пальмы шевелят веерами, как дамы в ложах.
Бегом от инфаркта – к инсульту.
Я вот читаю все время одни и те же буквы, и мне не скучно.
Героем теленовостей он сделался случайно. Ну, знаете, как стиральная машина выбежит порой на середину ванной…
– Да никакой он не Дэвид. Он – Додик!
Сорвавшийся с карниза комок снега падал во двор, рассыпаясь и переворачиваясь, как выброшенный из окна платочек.
Или я это пальто сношу, или оно меня сносит…
А у черепах бывает депрессия?
Во сне я увидел человека с мешком картошки. Тот шел по улице, как вылитый Дед Мороз. Подумалось: Дед Мороз! Но это шел человек с мешком картошки.
Спасибо, Господи, что дозволил мне и в этот раз паковать новогодние подарки!
А в окне напротив шевелится разноцветными огоньками елка, если вы об этом…
У него живот разболелся от ананасов! Живут же люди.
Компьютер умер, прихватив обрывок неоконченного текста. Ну, как праведник с молитвой на устах.
Такой темный: путает печенегов с половцами.
А на экране политолог, хорошенькая, как стюардесса.
На заднем плане, за пальмами, виднелись мусульманки в своих черных коконах.
