До того припозднившийся гуляка, что луну с уличным фонарем путает.
В звенящем и гремящем омуте, затопившем предутреннюю тишину, надулся бронзовый пузырь, лопнул и раздалось гулкое: «бам!» Не открыв глаз, я попробовал считать: бам-бам-бам-бам-бам. Пять. Но я знал, что шесть: первый, разбудивший меня, удар часов бесследно размазался во сне…
У них там в цокольном этаже не то кальянная, не то гальюнная.
Конечно, жаль, что динозавры вымерли. Но представь себе, что Создатель их сохранил. И жили б мы, как на стройплощадке среди подъемных кранов, пятнистых бульдозеров, серо-зеленых кричащих бетономешалок…
Прожил жизнь хлопотливую и бессмысленную.
Ребенок тут же заполняет все пространство своими игрушками и вещичками. Ну, как Господь, создав Вселенную, сразу же раскидал по ней галактики, звезды, туманности и прочую чепуху.
Пишите коротко: у людей мало времени.
Ожидающие справок маялись в пластиковых креслах, не сводя глаз с электронного табло. Там выскакивали номера очередников, вроде тех, что нашивали зэкам на бушлаты: буква и три циферки. Только лагерь какой-то не наш, потому что буквы латинские.
Господь послал ему дородность и солидность. Вот он и стал начальником.
За соседним столиком сидела хорошо одетая пара с одинаково вульгарными лицами.
Стеснительности в нем было не больше, чем в носороге.
– Как же, помню. Такая утонченная женщина…
– Ну, теперь уже утолщенная.
Значительный, в пухлом пиджаке и с таким тоненьким портфельчиком, что уместится разве одна бумажка. Можно вообразить, какая важная бумажка.
Оркестры погрязли в музыке.
Выше ступенькой на эскалаторе ехала девушка с такой выпуклой попой, что отвлекала от мыслей о вечном. Впрочем, это и есть вечное.
Сводил внучку в музей-квартиру трицератопса.
Такая нервная жизнь. Будто сидишь в саду, а за забором без конца ездит взад-вперед громадный желтый бульдозер. И все ровняет, ровняет, ровняет там дорогу…
Сирень просунула в форточку лиловую кудрявую морду.
Могучий когда-то, видать, старик висел теперь на своих широких костлявых плечах, как халат на вешалке.
В детстве, помню, многие мужчины умели пускать дым кольцами. А теперь даже не пытаются.
Да у нас тут до края света – рукой подать.
Все окрестности в цвету, пчел не напасешься.
С деревьями в саду у меня ветхий завет. А цветы я сам сажал, с ними – новый.
У небес плохая акустика: наши голоса в них тонут.
Роща стояла пустая и тихая, как дачный дом, из которого убежали на речку дети.
А на лесных нимф охотятся с зеркальцем. Вешают, хорошенько примотав к стволу, в самой чаще. Та приметит его, подбежит и принимается глядеться. Оторваться не может, все смотрится и смотрится. И днем, и ночью при луне. И так, бедняжка, на второй-третий день ослабнет, что подходи и бери ее голыми руками. Надо только, чтобы ночи были лунные.
Очень тщательный был человек…
Когда бабушка умерла, кинулись смотреть ее заветный сундучок, а там вместо денег набор резиновых членов с вибрацией и залистанные порнографические журналы перевязаны ленточкой.
В горпарке устроили гонки на инвалидных колясках для тех, кому за семьдесят.
Жив, здоров и даже мордат.
Хорошо, когда у человека есть дача. Можно приехать, сесть в плетеное кресло и погрустить.
В траве стояла яблонька с выбеленным стволом, точно молодая женщина в спущенном чулке.
К газонокосилке прилагалась инструкция толщиной с небольшой роман вроде тургеневского «Рудина».
Из клумбы торчали какие-то зеленые уши, будто закопали стадо маленьких слонов.
Носил свою лысину торжественно. Как иные носят огромную шевелюру.
Ирод однажды летел к себе в Иерусалим с международной конференции, а за спиной у него всю дорогу орал младенец. Дальше вы знаете.
Везувий такой тихий, радостный. И повесил на конус облачко, как вдел сережку в ухо.
А вид с обеденной террасы, ну, как художник рисует город в детской книжке: церковка на зеленом холме, большой господский дом и несколько разноцветных маленьких, обозначающих все остальные. Только тут это и правда весь городок.
Под палящим солнцем лежит тощий пляжный немец и громко вещает соседке про гештальт.
Чайки пищат, как детские резиновые игрушки.
На боку у нее, вниз от лифчика, вытатуировано что-то вроде стихотворения, восемь-десять строк, и заканчивается словом «costo»[1], шрифтом покрупнее.
На пляж пришел бойкий коричневый старик в желтых шортах и брезентовой шляпе и принес целый ворох итальянской болтовни и жестикуляции.
В воду он заходил с дальних мостков, чтобы, пройдя сквозь пляж, повстречать побольше знакомых, с кем можно перекинуться словцом, а то и завязать разговорчик.
Троих итальянцев за соседним столиком довольно, чтобы почувствовать себя в толпе.
Судя по выражению лица, певец в телевизоре исполнял итальянские блатные песни.
В кафе у воды, где плескались в затоне яхты, к ним подсел, не спросясь, громадный пакистанец в голубом балахоне, продавец бижутерии, и принялся раскладывать между кофейных чашек свои стекляшки и цепочки. Так что пришлось купить одну, чтоб отвязаться. После они оставили ее на столе, прикрыв салфеткой.
Огромная, как собор, дама в черном.
