Мюнхен – праздничный город. Входы в большие магазины образуют стеклянные гроты с горящими витринами, и, когда те гаснут, а торговля тут рано закрывается, в них с удобством располагаются бездомные: расстилают свои поролоновые одеяла, извлекают картонные коробочки с едой и принимаются ужинать, перекидываясь словечком с мимоидущей радостной толпой.
…и сыграли свадьбу в «Макдоналдсе».
А вам доводилось в детской встретиться глазами с куклой?
При виде маленькой внучки во мне литрами вырабатывается любовь.
Ну да, задумчивый. Один такой же задумчивый спустился в подземный переход на Садовом кольце, чтобы выйти к планетарию, а вышел на Сентрал Бас Стэйшн в Нью-Йорке, возле 42-й улицы. Теперь поет в мюзикле тенором, в одном из тамошних театров.
Такая суетливая и бесцельная жизнь, точно все время слушаешь радио.
Шторм, шторм! С ревом налетевший небесный паровоз промчал по пригнувшимся верхушкам деревьев и загрохотал колесами по жести крыш.
Отломанные бурей ветви валялись на тротуаре, как вражеские знамена, брошенные к стенам Кремля.
Поэзия как часть неба.
По расчистившемуся горизонту проследовал караван кучевых верблюдов.
– Хвастался, что он настоящий святой. Показывал селфи на фоне трех распятых…
Нынче ему приснился Ленин в драной джинсе – тот служил распорядителем ночного клуба и приветливой улыбочкой встречал гостей: «Добго пожаловать!»
Отчего чем баба страшней, тем элегантнее одета?
Такие хтонические, в оранжевых робах. И полезли в водопроводный люк.
У входа в стеклянный торговый центр стояла женщина с котенком на руках – когда подошел поближе, он оказался черно-белой шалькой, которую та теребила в пальцах.
Страшный раскосоглазый грабитель последний раз ткнул его под ребра чугунным кулаком, забрал из внутреннего кармана бумажник и ушел по переулку, не оборачиваясь. А он, оставшись один, стоял под фонарем и тяжело дышал, пока душа переходила из жидкого состояния обратно в газообразное.
Радищев приехал из Петербурга в Москву и заночевал на Казанском вокзале. Узнал, что, оказывается, еще и таджики бывают…
– Нельзя с такой блудливой физиономией милостыню просить. Тебе б в салоне связи служить, симки впаривать.
Ну вот и сделал евроремонт на могиле бабушки.
У ног Евы под яблоней был изображен Змей – как если бы она прибиралась в Саду и бросила шланг от пылесоса.
Воробей на колючей проволоке.
В простенках висели высокие зеркала, и, проходя по анфиладе, он кивал в каждое, словно здороваясь.
Я столько лет, сидя за письменным столом, глядел на реку, что могу теперь посмотреть и в глаза соседнему дому.
Не отличают вечного от скоротечного.
На премиальную церемонию почти никто не пришел, и лауреат одиноко принимал парад, сидя в партере.
– Отвлекись. Вон какой-то маленький, в пейсах, на нас смотрит. Такой смешной.
– Фиг с ним. Лучше глянь, что мне Дантешка пишет.
– Так он же педик.
«Какие у девиц стали лица синеватые от этих гаджетов», – подумал Пушкин и вошел в кафе «Пушкинъ», где его уже ждал Нащокин.
Увидел вывеску: «Студия йоги и пилатеса». Йогу знаю, а пилатес – это что? Умывание рук?
Меняю Шилова на Мылова.
Гиппопотамы и гиппопотуты.
Я бы еще посидел, поразмышлял о судьбах литературы. Да надо посуду со стола убрать. А потом листву грести.
У клумбы торчал небольшой аккуратный куст, похожий на стриженый женский затылок.
Ветерок долетел по полю до одинокой березы и сделался видимым, когда принялся теребить ее плакучие пряди.
Крик петуха и лай далекой собаки сельскому вечеру только добавляют тишины.
Откуда-то сверху мне подмигнула звезда – и оказалась самолетом.
Под боком у новомодного отеля уцелел турецкий хутор под черепичной крышей. От грохота ежевечерних музыкальных шоу там перестали нестись куры. И я их понимаю.
С эстрады неслась до того электронная музыка, что позавидуешь Кушнеру, который совсем оглох.
Плыл с важным видом, разводя руками воду.
У единственного валуна на галечном берегу изо дня в день сидит один и тот же рыболов в белой рубахе. Точно его специально посадили с удочкой для оживления пейзажа.
Девушки-гриль на припеке пляжа.
Облака попрятались за скалистую гряду и время от времени показывали оттуда белые языки.
Плывешь себе высоко-высоко в прозрачной воде, а по песчаному дну пресмыкается твоя растрепанная тень.
– А у нас прошлый год градом всех комаров побило.
Скульптор не то что поэт. У него начатую работу не унесет ветерком со складного дачного столика.
По стриженой траве пронесся табун детских ног. Прокатились два велосипедных колеса следом. И самой последней пропорхала бабочка.
Такой июнь, что глаз увязает в зелени!
От ее сигаретки в сад тянулся длинный дым, огибал жасмин и растворялся над цветущими флоксами.
– А подстригать кусты они приглашают особого гарден-куафера.
По синеве плыли облака, похожие на белых китов. Иные даже с фонтанчиками.
Да разве же это дождь? Это Господь дал самому младшему ангелу пополивать из детской лейки.
Бог доверчив.
Редкостной отваги был человек. Скажем, мог зайти поссать в милицейскую будку, пока тот вышел помахать полосатой палочкой.
Она же из балерин, спинным мозгом думает…
