Они ведь как в этих странах: с утра поработают маленько, а потом сидят в тенечке и кофе пьют.
В платном туалете на площади выдавали на вход квиточки с профилем императора Веспасиана.
Негр, обиженный, что он негр, кисло посматривал на прохожих.
Хромые, горбатые, расслабленные в инвалидных колясках – все слетелись к античным красотам, заполнили залы в колоннах и статуях. Мраморные богини с опаской на них поглядывают, прикрывая нежные места.
Этот бронзовый? Герой. И на дружеской ноге с Юпитером.
А от нашей цивилизации останутся одни только надувные игрушки.
Пароходы, встречаясь у входа в бухту, коротко трубили и словно обнюхивали друг друга. После чего один выбегает на простор, а другой ныряет в нору.
Везувий опять извергнулся и засыпал Помпею пеплом. Через тыщу лет в нем найдут массу человеческих пустот с фотоаппаратами и аудиогидами с проволочками, воткнутыми в ушные дыры черепов.
Бронзовая статуя императора Клавдия в образе героя и потому совершенно голого. Только с перстеньком на левой руке. Интересно, он сам-то ее видел?
Раздутые ветром облака, будто кто-то большой ходил по небу на рубчатых подошвах.
Европеец в золотых очках, пачкая газетой руки, просмотрел политику, заглянул в экономику, перелистнул культуру и углубился в спорт.
Приморский городок рассчитан на тридцатиградусную жару и потому восемь месяцев в году мерзнет. Но измениться не может: живет летними туристами.
По ту сторону залива в тумане проступает призрак Везувия.
На балконе, ловя утреннюю прану, замер йог в позе кактуса.
К удивлению, я встретил в Сорренто Марека Розовского. Только тут он руководил не театром, а маленьким баром на Корсо Италия, перед которым и сидел на стуле, зазывая прохожих. Но сделал вид, что не узнал меня и даже не говорит по-русски.
Век живи, век удивляйся.
По узкой улочке пробирается на большом сверкающем мотоцикле девица в шортах, то и дело упираясь в мостовую длинной ногой. Как д’Артаньян на вороном коне.
С утра надоил немного электричества в свой гаджет и позвонил домой.
В средиземноморский воздух явно подмешано снотворное, и оттого утренний залив с соснами на переднем плане и широкобедрым Везувием по ту сторону воды весь окутан дымкою, как дремотой.
Недостает только художника в просторной робе, который сидел бы на складном стульчике под сосной и малевал, воняя олифой, эту райскую картинку.
Весь отпуск пролежал на пляже, обложенный путеводителями. Но за пределы отеля не выходил.
Не надо фотографировать. Запиши иглами в уголках глаз.
Старик, он и думает, как ходит, шаркая.
На день рождения его поздравили только старый друг и две торговые сети. Подарили бонусы.
А звали ее – принцесса Холестерина…
Одни участвовали в обсуждении лично, а другие по скайпу, точно загробные голоса.
Произнося приветственный спич, он сделал руками, как крыльями, будто пробуя взлететь. Но вышло похоже на пингвина.
Сижу себе, никого не трогая, медитирую помаленьку…
Терраска походит на дощатый вагончик, какие раньше бегали по узкоколейкам. Вот и ездим в нем от весны до осени.
Цветущий жасмин стоял в саду, как певица в большом концертном платье.
Еврейской крови в нем было как водки в коктейле – ложка на донышке.
Плечистая, широкозадая, рыжеволосая, с горбатым носом. Поневоле тут станешь феминисткой.
Ходили в музей смотреть на кости животных, опоздавших тогда на Ноев ковчег. Ну, кто травку щипал, кто не ко времени занялся случкой…
Тут у нас в столице шуму, как разноцветного мусора в мусоровозе. А там, в глубинке… Там отмеряют тишину, как от штуки сукна, и отрезают беззвучным взмахом портновских ножниц…
Салфетки в летнем ресторане надо бы делать тяжелыми, как из парчи. Чтоб не убегали с колен от дуновения ветерка. А то весь пол усыпан, как озерцо чайками.
Пришел такой толстый официант, что походил на надувного.
Вот, глянь: рыжие, русые, черные, кудрявые! А будут все лысые и седые.
В лодочке на полосатой воде недвижно сидел человек в панаме и любовался на поплавок.
Перекрестилась. Вошла в воду. И поплыла, высоко перекидывая руками, как мельница.
Во всю спину у нее был вытатуирован синий орел, как на ассигнации.
На стуле возле кассы сидел какой-то в жаркой бороде, похожий на философа.
Птичку, видать, заело: сидит невидимая в листве и выводит без конца две ноты.
И платья плещутся вокруг женских ног!
– У них гувернантка, ну, как играющий тренер: иногда он с нею спит.
Садовник подстриг им сад под мальчика.
Люди так плохо разбираются в жизни, потому что видят ее изнутри. Ну, как сидишь за кофе в летней забегаловке и не можешь разобрать название заведения, выведенное на парусине над входом, потому что видишь его на просвет и все буквы навыворот.
Идешь по улице, и вдруг незнакомец приветствует тебя, приподняв шляпу. А это он просто решил протереть лысину носовым платком.
– Да я ее совсем близко видел. Ну, как в лифте.
Так давно не ездил на дачу, что там, небось, комары передохли с голоду.
И засыпать на простынях, пахнущих бабушкиным сундуком…
Вдоль дороги наворотили такие горы песка, что впору описывать жизнь среди барханов. Того гляди верблюд покажется.
Укроп от засухи вымахал, хоть циновки плети.
