Втулка газового счетчика посвистывает при каждом обороте, перекликаясь с птицами в саду.
Когда-то ты был застенчивым мальчиком и легко помещался в своем тщедушном теле. А теперь…
Тут мироздание передвинулось на один щелчок, и хлынуло солнце.
После дождя всякое дыхание хвалит Господа. Но первыми почему-то сорняки, тут же зазеленевшие по огороду.
– А мухомор поганке муж?
– Скорее дедушка.
Воробей нырнул в крону тополя и там исчез.
К индюку на птичьем дворе хотелось обратиться: «ваше самодовольство…»
Пасмурный летний день походил на элегическое стихотворение. Длинное и со слезой.
С неба на дорожку упала птичка. Но не разбилась, а запорхала вдоль.
У соседей, видать, большая стирка: на веревках развешана вся семья, от детских носочков до дедушкиных штанов.
Явление пугала огороду.
Так и живешь с недописанным стихотворением, как мальчик с футбольным мячом, будто привязанным к нему на веревке: то идет с ним, то бежит по улице, перекидывая с носка на носок, обводя ногой, а то посылая пяткой самому себе на другую ногу…
Ты – мошка, присевшая к Богу на очки. Тебя смахнут.
Впечатления от жизни носил в себе так бережно, как корова носит в вымени молоко.
Человек, идущий по дороге вверх, всегда выглядит увереннее того, который спускается.
Такая тишина, только ангелы шелестят крыльями.
Листья деревца от падавших капель вздрагивали, то одно, то другое. Будто кто-то невидимый играет на пианино.
Господь наказал их смирением.
Нынешняя молодежь и вообразить не может, какие бывали сундуки. Ну, хотя б тот щегольской, дорожный, оставшийся от дореволюционной жизни, сделанный из чего-то твердого и тонкого вроде окостеневшей змеиной кожи. Перехваченный четырьмя выпуклыми обручами гнутого дерева. С чемоданными замками и обтянутыми кожей ручками, болтающимися с торцов.
Размером с небольшой холодильник, положенный на спину, он был необыкновенно легок. Его можно было приподнять и увидеть толстенькие латунные шишечки, оберегающие дно от соприкосновения с полом.
Из-за зеленовато-коричневого окраса и деревянных ребер он походил на маленького носорога, пасущегося в Африке.
Крышка, округло-выпуклая, как у вагонов поезда, уже видом своим наводила на мысль о путешествиях. С ним ездили на летний отдых в Гурзуф, а то и на зимний сезон за границу. В обтянутое блестящей тканью нутро укладывали платья – белоснежные для завтраков и пятичасового чая и растопыренные серыми или черными кружевами для вечерних выходов.
В мое детство с ним переезжали на дачу, упихивая подушками, одеялами, простынями. Зимой он стоял в коридоре почти пустой, лишь с неглубоким слоем дачных скатертей и занавесок на дне, и в нем можно было спрятаться, приоткрыв и опустив над собою крышку. И затаиться там, слушая в его акустической утробе голоса взрослых и ищущего тебя брата.
От другого сундука, громоздкого, деревянного, тяжелого, в котором когда-то хранили пересыпанные нафталином шубы и шапки, а нынче прячут всякую рухлядь на даче, чтоб не сырела зимой, – он отличался, как лаковый легковой автомобиль от неуклюжей бортовой полуторки.
Убей Бог, не помню, когда и куда он исчез.
Пришел официант и поставил на стол ушат сладостей.
Они повстречались в тот розоватый вечерний час, когда все дневные дела переделаны и пора подумать о размножении.
До того говорливый, что и ночью – ну, как заядлый курильщик встает покурить – выходит на кухню и произносит две-три тирады в приоткрытую форточку.
И оказались в чудесной маленькой деревне, где бо́льшую часть простора занимало небо.
Село Брадобреево.
– Мужики их лапают, а они смеюцца!
Муж у нее такого, я бы сказал, почвеннического вида. Борода колосится.
По небу были разложены выпуклые, плоские снизу облака. По правую руку – белые, а по левую – сизые. И оттуда светило солнце.
У них мыши зернового откорма.
Гляжу, а по небу летит клоун. Маша руками, теряя парик, свекольный нос, раздутые ветром шаровары. Наверное, в рекламных целях.
«В нашей части вселенной заборы гниловатые, хотя и покрашены были когда-то зеленой краской…» Правда, хорошее начало для романа? В гоголевском духе.
Такое дождливое лето, что вот-вот плавники отрастут.
Не найдя в миске корма, соседская кошка муркнула что-то матерное и, недовольная, ушла.
Не трогайте меня, я тут хвораю стихотворением.
Яблоня у нас для красоты, а не для яблок. Кстати, как это было и в Саду.
Вертолеты ныряли и кувыркались, как тюлени в цирке.
Тыкаешься в стекло, как заблудившийся в комнате шмель, – а дверь открыта…
На клеенке лежал громадный плоский ножище, с каким только на дыню ходить.
У неба за пазухой что-то нестрашно громыхнуло.
Стояли августовские дни, как умытые и причесанные дети. Когда тех загнали в дом с полянки и с улицы, ополоснули в тазах, переодели в чистое и выпустили ненадолго. А скоро ужин.
Птичка вспорхнула с ветки и улетела, а та ей помахала вслед.
У него возникло ощущение прожитой жизни.
И закопал свою музу у забора.
Облака шли, как ополчение в доспехах воловьей кожи.
