Под утро приснилось, что по квартире грохочет поезд. Проснулся, и правда в гостиной стучит по рельсам состав. Лишь на другой миг догадался, что это тикают в тишине часы на буфете.
А в проходном дворе у них березка растет. Будто ушла из рощи и заблудилась в городе.
Маленький желтый экскаватор ловко сложил свою клешню в углубление за спиной, как складывается младенец в чреве матери, и уехал.
Мозолистые колени праведников.
Гюрза Васильевна, секретарь директора.
– Ну ты, шпиндель!
– Как вы смеете обзывать меня евреем?!
Писатель Иванов-Рабинович.
На письменном столе, поражая своей неуместностью, лежал спелый помидор.
Если вдуматься, железная дорога вся состоит из металлического лязга и запаха древесного угля.
Из служебной комнаты к нам вышла менеджерица.
Услышав отрывок из любой серьезной музыки, он спрашивал:
– Это танец маленьких лебедей?
Всю жизнь, как в выгребной яме, просидел в политике, а теперь своими оговененными руками взялся за мемуары.
И тогда Господь напустил на землю мрак и похолодание.
Голубь ходит по мокрому асфальту и размышляет о дожде.
Такой, знаете, короткий осенний день, когда вечера вовсе не бывает, а сразу наступает ночь.
По запятнанной фонарным светом аллее промчались две собаки, светлая и темная, оказавшаяся тенью первой.
В ноябре деревья стоят раздетые и страшно мерзнут.
В тот день Господь с утра создавал морских обитателей, и руки у Него немного пахли рыбой.
На необитаемый остров он захватил единственное чтение: дореволюционное меню ресторана «Славянский базар».
Ох, эти европейские вафли, похожие на сладенький картон.
Маленький парк украшает статуя Афины, изваянная не в античную, а уже в куртуазную эпоху. Воительница смахивает на маркитантку. С блудливой улыбочкой, с упертой в выпяченное бедро рукой и кокетливо выставленной ножкой в приспущенном мраморном чулке.
Даже шлем на голове похож на гнутую шляпку модницы.
Прислуга у бассейна в белых рубахах и преузких штанах казалась облачена в исподнее. Один катил вдоль бортика двухколесную тележку с бетонным блином от пляжного зонтика, с торчащим, как пулемет «максим», штырем. Ну вылитый Чапай.
Мрамором уст улыбнулась безрукая дева.
Ей подмигнул постоялец, бегущий на ланч.
Приметил было еще скульптуру у стены, но вздел очки и обнаружил там махровый белый халат на вешалке.
Под дождем разноцветный парк расплылся, будто написан акварельными красками.
В старые времена, отправляясь в путешествие, человек выпадал из привычной жизни – та досягала его разве письмами, одним в неделю или двумя. Теперь от нее не деться.
Поддерживая незамысловатый разговор за утренним кофе, наши друзья поминутно косят глазами на светящийся экранчик: нет ли новостей. И то же со всеми вокруг.
В потемневшем небе застучали незвонкие католические колокола.
Сборы перед отъездом из гостиницы напоминают в миниатюре уход из жизни.
В ней ведь тоже поначалу радостно обустраиваешься, раскладываешь по полкам любимые вещи, книги, развешиваешь в шкафах привычки, обзаводишься излюбленными местами и знакомствами. А потом все разом убрано, упаковано, голо, и ты грузишься в такси до аэропорта. В смысле – в похоронный автобус.
Помню, помню. Школьный портфель сменила студенческая папочка. И за неубранным столом поют под гитару, разевая рты.
Раньше, чтобы почувствовать себя мужчиной, ему нужна была женщина. Теперь довольно и стейка средней прожарки.
У него ожирение совести. Но с этим живут.
– А девушка с ним, ну прямо конфетка.
– Такая хорошенькая?
– В блескучее платье завернута, как в фантик.
На горячее подали каких-то изысканных запеченных птичек. Судя по размеру, певчих.
По ночной мокрой улице внизу ползли автомобильчики, каждый с рыжей бородкой света впереди. Как у молодых голландцев на старых цеховых портретах.
У него глаз как ватерпас: бесцветный, и пузырек туда-сюда бегает.
За прилавком стояла тетка мясо-молочной породы в фартуке.
Такой, знаете, пунктуальный человек. В тот день, когда повесился, не забыл принять таблетки.
История про улитку, которая решила уйти из дома.
И явишься к Господу, как Швейк перед жандармом: в карманах только спички, табак и трубка.
С покойника какой спрос…
Дирижер сделал руками движение, как женщина, вешающая белье, – и музыка заколыхалась простыней на невидимой веревке.
Куда ни глянешь – на всем копирайт Господа…
Забрел на участок кладбища, уставленный тонкими гранитными плитами навроде черных раскрытых ноутбуков.
Между вами и мною – целое небо…
У редактора было такое сладкое выражение лица, что диабетикам лучше не заходить.
Принялся было считать слонов, но бросил и стал считать своих баб, начиная со старшей сестры приятеля, давшей ему в сарайчике для спортинвентаря в последнее школьное лето. Ну и так далее. И уснул, едва добравшись до первой жены.
Принесла из магазина кур, умерших от переохлаждения.
А потом углубился в одну молоденькую поэтессу и выпал из круга общения.
Вот надену новые ботинки и уйду куда глаза глядят!
– А что она тебе по поводу секса сказала?
– Сказала: отъебись!
Эх, батенька, с такими-то зубами поневоле вегетарианцем заделаешься. Перейдешь на макароны и топинамбуры…
