Такая холодрыга в доме – бабу не разденешь.
И оказался на необитаемом острове. Без жены, без детей и без сигарет.
В жизни он попробовал все, что дается человеку, от подросткового онанизма до симфонической музыки. И остановился на зимней рыбалке.
Актер Табуреткин в роли Гамлета.
Левую сторону улицы составляли сплошь банки и косметические салоны, правую – аптеки и магазины здорового питания. Да еще две стоматологические клиники. Интересная у них тут жизнь.
– В 90-е многие приятели в Новый Свет эмигрировали. А теперь уже и оставшиеся – на
Мозолистые крылья ангела.
– Приходил тут один. Вроде ангел: высокий, смуглый, с крыльями. Только крылья какие-то синтетические, как у защитника природы. Пригляделась, а из-под брюк – копыта!
– А потом пили чай с этими… с гангренами.
– Да с меренгами вы пили!
– Ну да, с мигренями, я и говорю.
В длинной кожаной крылатке, в широкополой шляпе, с кудрями по плечам – ну просто Филипп Киркоров, а не менеджер среднего звена.
Глазная клиника «Гомер».
Прикрыл глаза и увидел, как из розенталевой «Грамматики» вереницей, точно муравьи, потекли на соседнюю полку запятые и точки, забираясь там в томики стихов, напечатанных на современный манер, без знаков препинания.
И послал ей нотариально заверенный букет гвоздичек.
Таблетки эти надлежало пить по какой-то сложной схеме – по двунадесятым праздникам или что-то в этом роде.
– И сделался такой, знаете, закоренелый дедушка. Внучку в музыкальную школу водит.
Господь перебирает души, бормоча: «Просрочена… просрочена… просрочена…» – и бросает в мусорный бак.
Дирижер растопыренной рукой утихомирил оркестр и кончиком указки раздавал музыку тому-другому инструменту, точно кормил голубей.
Между гостями топтался дипломатический старичок, принаряженный по последней моде 80-х годов минувшего века.
– От оперы у меня в ушах звенит.
Общественный совет возглавлял старый железнодорожный рабочий Никита Семафорович Узкоколейкин.
Думал, за гробом его встретят ангелы. А там одни скелеты лыбятся.
У поэтесс свои проблемы. Одна пыталась в суд подать на свою лирическую героиню, до того распущенно та себя вела.
А чин у него, думаю, такой: коллежский модератор.
– Глянул себе на ноги и подивился: ноги-то не мои! Забыл, что купил вчерась новые штиблеты.
Если верить музеям, древние люди ели из черепков.
Служил привратником в ресторане и восемь часов в день смотрел через стеклянные двери на угол улицы со светофором. Теперь на пенсии вспоминает прожитую жизнь.
На асфальте блестела совсем маленькая лужа, и в ней отразилось: «астроном».
Простуженная секретарша без конца хлюпала носом и сдавленно чихала в платок, а из коридора казалось, что в приемной рыдает женщина.
Еврей, но похож на азербайджанца.
– А из гостей к ним ходят только уборщица да медсестра…
Звук такой, словно в костеле орган продувают.
Стройка замерла, на развороченном песке остался лишь экскаватор с протянутой рукой.
Что вам поганки, то китайцу деликатес.
Такую гладкую да покладистую бабу себе завел, вроде резиновой…
И пригласил к столу:
– Пожалуйте откушать пищи!
Особенно он почитал Колумба, за то что привез из Америки картошку, табак и джинсы.
Объявили призыв праведников. У лестницы на небо целая россыпь разнообразной обуви, как шлёпок перед входом в бассейн.
Вот лягу на диван, погашу свет, закрою глаза и буду слушать, как ходит под землей метро.
И молилась о муже-летчике: «Иже еси на небеси…»
А утконос – это медбрат в доме престарелых?
Александр Сергеевич Грибоедов прогулялся не спеша по Чистым прудам, раскланялся со знакомой дамой, втянул голову в плечи, когда грянул на бульваре рок-музыкант, и собрался уже войти в метро – тут-то его и отлили в бронзе.
Девчонка у ларька с мороженым засмеялась, да так певуче, будто по-итальянски.
На каменной лестнице в метро валялось большущее алое перо – я даже вообразить не могу такую птицу. В смысле шляпку.
– Я тебя люблю!
– Что? Тут плохо слышно!..
– По буквам: Лена, Юля, Броня, Люба, Юнна…
Будущее стихотворение угадывалось по обрывку строки и нескольким словам откуда-то из середины. Так во тьме осязаешь принявшую тебя женщину и мысленно видишь ее всю.
Часам надоело бить, и теперь в поздние часы, в десять или в двенадцать, они ограничиваются тремя-четырьмя ударами. А то и вовсе бумкнут разок – и молчок. Но время от времени исполняют и всю программу, чтобы не звали мастера.
…и почувствовал себя будто в темном кинозале, где ничего не показывают, только горят вдали зеленые таблички «Выход».
Герои уже устали любить и ссориться, а романист все пишет и пишет их историю, ломая карандаши…
Вот раскачают тебя и бросят… в оркестровую яму! А там играют увертюру.
В Каире, помнится, торговал в ювелирной лавке один престарый еврей, застрявший там еще со времен Исхода. Замешкался тогда, вытаскивая камешки из тайников, а все ушли через Чермное море. Мы у него купили бусы.
Такая длинная, что ей разве в феминистки…
Голиаф откинулся на подушке, вздохнул и закурил – а голая его подружка отправилась из спальни в ванную, помахивая кружевными трусиками, как Давид пращой.
