Особено заботился князь об укреплении города. Помимо расширения городской крепости – детинца – князь построил в нескольких верстах от города порубежную брянскую крепость, куда отправил более двухсот человек под началом молодого, восемнадцатилетнего сына бывшей любовницы покойного князя Романа Домены – Бориса Романовича. Другого побочного сына князя Романа – двадцатилетнего Михаила – князь Василий назначил старшим дружинником, отвечавшим за порядок в двух небольших крепостцах-засеках, располагавшихся, одна – Подольская – к северу от Петровской горы, другая – Суздальская – неподалеку от Черного моста.
Красавица Домена недавно справила сразу две свадьбы, поженив обоих сыновей, и проживала в прежнем охотничьем тереме князя Романа, оставшимся за ней после смерти возлюбленного, вместе с семьей старшего сына. Младший ее сын уехал с молодой женой в свою порубежную крепость и иногда, как правило, по праздникам, наведывался в гости к матери и старшему брату.
Князь Василий постепенно произвел определенные перемены в управлении городом, сменяя прежних престарелых начальников или их детей, заменяя брянскую знать на приехавших к нему из Смоленска преданных людей. Лишь огнищанин, управлявший княжеским хозяйством, остался у него местный – сын престарелого Милко Ермиловича, Микула, который полностью справлялся с отводимой ему ролью и вполне устраивал Василия Брянского.
Немало принял за последние годы князь Василий и дружинников от своего дядьки Святослава, назначая их на ключевые посты по охране городской крепости и даже собственного княжеского терема.
Несмотря на то, что брянцы любили своего князя и ничем не вызывали его недовольства, князь Василий все же больше доверял своим смоленским людям, а к совету черниговского епископа Арсения, проживавшего в Брянске, не принимать на службу подозрительных людей князя Святослава Можайского, отнесся с насмешкой. – Я не сомневаюсь в силе и честности этих воинов, святой отец, – сказал он, улыбаясь. – Зачем отказываться от таких сильных и послушных молодцев? С ними даже спокойней на душе!
Завершив к концу года все дела по укреплению города, князь теперь объезжал окрестности, давая направо и налево распоряжения своим людям. Брянцы знали, что их князь любил чистоту и порядок и старались тщательно убирать прилегавшие к их домам и постройкам улочки города.
По княжескому указу за каждым домовладельцем закреплялась определенная городская земля и, в случае обнаружения на ней мусора, виновный мог быть наказан денежной пеней. Но за все время правления князя Василия к подобной мере прибегать не пришлось: зная, что князь сам часто объезжает город, брянцы старались не опозориться и тщательно соблюдали княжеский указ.
В этот сухой декабрьский день князь Василий объезжал сначала Затинную слободу, располагавшуюся между городской крепостью и Десной, затем поднялся вверх на Авиловскую горку, проехал немного и, наконец, решил повернуть в сторону Комаревской горы. – Я хочу проведать своего престарелого купца, Лепко Ильича, – пояснил он сопровождавшим его конным дружинникам, в числе двух десятков.
– Это нужное дело, княже, – кивнул головой ехавший рядом на откормленном сером жеребце воевода Извек Мурашевич. – Славный купец стар и болен…Поехали же к его новому терему, что стоит у ручья Белый Колодезь.
– Вон куда забрался наш старый купец! – проворчал князь Василий. – Тогда поспешим! Он был верным слугой еще моего деда!
В это время купец Лепко Ильич лежал в своей опочивальне на широкой кровати, окруженный сыновьями и внуками. В изголовье на небольшой скамейке сидела его жена – еще не старая, красивая женщина – и с любовью вглядывалась в дорогое лицо.
– Пора мне, моя милая Аленушка, уходить к нашему Господу, – пробормотал престарелый купец, – но я все смотрю на тебя и радуюсь: это такое счастье, что я встретил тебя в Орде, и ты стала моей супругой! А еще говорили, что не будет мне счастья с такой молодой! Но люди не знают, что говорят. Ты, моя лебедушка, стала украшением моей старости, моим сокровищем! Я смотрю на тебя и твое прекрасное лицо и радуюсь, что даже на смертном одре я любуюсь твоей прелестью!
– Не надо так говорить! – промолвила, глотая слезы, купчиха. – Только Господь знает о нашей жизни и смерти. Негоже тебе, моему любимому супругу, спешить в неведомый мир! Разве не так, верный Радобуд?
– Так, матушка, – тихо ответил согбенный годами старец, сидевший рядом с ней на той же скамье. – Не надо спешить к Господу: еще не время…
– Тогда подойди ко мне мой единственный сын, Стойко! – приказал, собрав последние силы, умиравший.
Седовласый Стойко вышел из общей толпы родственников, обошел отцовскую постель с другой стороны, и приблизился к изголовью.
– Слушай меня, сынок, – сказал, улыбнувшись, седой, как лунь, старик. – Я хочу сказать тебе прощальные слова…
– Батюшка…, – пробормотал Стойко, но старый купец поднял в знак молчания руку.
