Крики! Дым! «Сними со скорости! Ничего не видно! Уходите! Рванет! Сколько бензина в баке?» Машина на площадке. Пенные огнетушители сбили пламя с бензопровода. Горит деревянный кузов. Ещё минута. Всё! Пожар потушен. И только теперь почувствовал жгучую боль на правой руке! Все отделались лёгким испугом! Повезло – бензобак был полным! Ожог на руке заживал долго.
Самой трудной и самой ответственной работой была работа по аварийной замене контрольных баббитовых пробок в котлах заводской кочегарки. Случалось это, когда кочегар по пьянке забывал держать нужный уровень воды в котлах. Баббитовая вставка в контрольной пробке расплавлялась, и вода заливала и гасила топку. Для замены надо было влезть в топку, ключом вывернуть прогоревшие пробки и ввернуть новые. Топка были футерована шамотным кирпичом и остывала долго.
Меня, как самого молодого, одевали в асбестовую робу. На руках асбестовые перчатки, лицо смазано вазелином, на глазах очки, которые уже через несколько секунд запотевали, и через них почти ничего не было видно. Меня проталкивали сквозь дверцу в топку. Лёжа на спине и отталкиваясь пятками, я подползал к пробке, набрасывал наощупь гаечный ключ. На ключ «надевал» трубу для большего рычага и тут уж как повезёт. Иногда с первого раза открутить пробку не удавалось, но и продержаться в этой жаре более трёх минут было невозможно!
Вылезал, отдыхал, меня обливали водой и по новой в топку. Новую пробку надо было вкрутить в котёл. В толстенных асбестовых рукавицах попасть на виток резьбы было трудно. Часто пробка падала из рук и тогда неуставной лексикон, которым мы владели уже с детства, звучал по-взрослому. Удалось. Затем гаечный ключ. Закручиваешь. В топке жара. Пот заливает лицо, ничего не видно, всё делаешь наощупь. Готово! «Проверь, хорошо ли дотянул по резьбе», – в топку кричит Иван. Ещё раз проверяю! Есть!
Завод всё это время простаивал. Основное оборудование, сушилки, прессы работали на пару. Если это случалось днём, то весь город знал, что опять кочегар по пьянке прозевал воду. Не было пара – не было и гудка, по которому жил завод и ориентировался весь город. Гудок оповещал о начале рабочего дня, о начале обеда, об окончании смены. И вот новые пробки установлены! Контрольный залив воды в котлы. Течи нет. Кочегар поднимает давление. Вентили открываются и пар – эта живительная энергия, «разбегается» по паропроводу к оборудованию, в распарочные водоёмы, прессы.
Жизнь на заводе входит в обычное русло. Иду в душ. На сегодня мой рабочий день закончен! За эту работу к основной зарплате я получал премию и благодарность.
Надо сказать, что работали мы тогда по шесть дней в неделю. Рабочий день у меня как у несовершеннолетнего был шесть часов. Обедали тем, что приносили из дома. Часто по дороге на завод заходил домой, и бабушка мне давала с собой обед – «тормозок». Интересна этимология этого слова. Тормозить в работе – обедать.
На обед бабушка давала хлеб, сало, варёные яйца, огурцы, помидоры. Кусочки сала нанизывал на проволоку и жарил в горне кузницы, по примеру нашего кузнеца.
Кузнец был виртуозом своего дела. За «золотые руки» и прощали ему все грехи. А грех у него был один. После обеда он засыпал на пару часов и разбудить его было невозможно. Долгое время не могли понять причину этого послеобеденного сна. Происходило следующее. На обед кузнец жарил кусок мяса в горне. Садился у наковальни, накрывал её газетой. На наковальне хлеб, лучок, огурец мясо. Всё это он аккуратно нарезал своим перочинным ножом на маленькие кусочки и не спеша обедал. Запивал он свой обед молоком и засыпал. Как потом выяснилось, в бутылке у него был самогон, подкрашенный молоком.
У каждого было своё излюбленное место для обеда и послеобеденного отдыха. Я всегда залезал в кабину старого списанного лесовоза. Располагался на продавленном сидении и «уезжал» в мыслях куда-то далеко. Заводской гудок возвращал меня к реалиям дня. Обед закончен!
Работа! Бегом в цех на рабочее место.