Раз в день, под вечер, когда на дне оврага пролегала тень (а значит, сверху его становилось труднее разглядеть), они вели коней на пастбище и наносили воды с ручья. Поскольку валуны, закрывавшие и прятавшие проход, можно было убрать только изнутри, они занимались этим по очереди. Сперва Аса не пускал Хокана. Это, говорил он, единственный момент, когда их могут найти и убить. Но тот настаивал: риск следует делить пополам. В конце концов Аса с великой неохотой уступил. Хоть Хокан и скучал без Асы, он наслаждался и этим ежедневным часом одиночества, когда либо шел по ущелью с лошадьми, глядя на землю снизу, либо оставался под куполом и прогуливался, тихо напевая — опасаясь, что Аса услышит его от ручья, — и слушая, как голос отражается из самых неожиданных уголков.
В один такой день, когда Аса ушел с лошадьми, Хокан, напевая про себя, вдруг услышал переполох. Галоп. Множество коней. Клич Асы. Выстрел. Другой. Улюлюканье Асы. Галоп. Хокан подполз к открытому концу убежища, откуда, оставаясь незаметным в тенях, увидел вход. Топот копыт, крики и выстрелы становились громче, одно эхо перекрывало другое, и было невозможно понять, откуда доносятся звуки и в каком порядке — причина и следствие, прошлое и будущее перевернулись и перепутались в отзвуках. В завихрении звуков Хокан уже было решил, что Асу застрелили, хоть его крики еще висят в воздухе. Но когда волна отголосков надвинулась, Аса вынырнул на всем скаку из-за угла. Он приподнялся на стременах, вытянувшись вперед и касаясь шеи коня. Когда не подхлестывал его веревкой, держал ее перед глазами животного, чтобы тому передалась паника наездника. Он пронесся мимо тайного прохода и повернулся к темному карнизу, откуда наблюдал Хокан. Аса никак не мог его видеть, но его взгляд и улыбка украдкой, на миг добрая и спокойная (миг, в который застыли погоня, шум и мир), сказали, что он знал, где Хокан. Мгновение спустя Аса скрылся из виду. За ним тут же промчались три всадника. Пропали и они. Крики и выстрелы продолжились. Потом прекратились.
Тишина измочалила и разметала Хокана. В ней не было места ни для него, ни для чего.
Кто-то рассмеялся. Не Аса.
Слишком много воздуха, слишком много света.
Вдали отдался цокот. Шли шагом. Все ближе. Затем по ущелью вольготно проскакали три всадника. Перешучиваясь. Посмеиваясь. С конем Асы на привязи. С привязанным к нему телом Асы. Прямо под Хоканом. Голова Асы блестела от крови.
Хокан не двигался с места, даже когда зашло солнце, высыпали звезды, а потом забрезжило утро. Трижды.
Он сам не знал, сколько лет минуло с тех пор, как он оставил cañons. Несколько зим назад в волосах появились первые серые пряди. Теперь он покряхтывал под грузом бревен и валунов, которые раньше поднимал без труда. Однажды его голос, который он слышал, только когда кашлял (или в редких случаях, когда мычал песенку или говорил себе пару слов), показался старческим. Возможно, старше, чем у его отца.
Он редко покидал свое убежище. Давным-давно, только осев в этих краях, он решил врыться в землю. Думал, так жилье будет меньше бросаться в глаза. Несколько месяцев ушло на основную канаву, упиравшуюся в приблизительно квадратную камеру. Как только смог поместиться в эту нору, он влез в нее и с тех пор жил там, расширяя и достраивая. Удлинялась канава — удлинялась и ее скатная крыша. Хотя она почти сливалась с землей, в первые дни он переживал из-за такой заметной постройки, но, как он скоро обнаружил, тот лишний метр необходим для стока. В первый сезон дождей пришлось замостить полы и облицевать стены камнями и бревнами, чтобы их не размыло и не обрушило. У него обнаружился особый талант к мозаике, и ему даже доставляло удовольствие выдумывать разные узоры — и, пожалуй, это одна из причин, почему он на протяжении лет не прекращал увеличивать жилье. В любое время года у него одновременно горело несколько костров — по крайней мере, в какой-то период, — подсушивая стены и пол. В трудах проходила большая часть каждого дня, но его это не смущало. Так ему было чем заняться. Облицовка и ежедневные костры делали туннели и комнату пригодными для житья, а воздух — не таким смрадным. Он даже изобрел дымоход с кожаной воронкой и в дальнейшем прорыл по всей длине норы несколько таких вытяжек.
Сколько он там жил, столько копал. Хоть он и знал, что чем больше землянка, тем проще ее заметить, необъяснимое ощущение безопасности, идущее от умножения ветвящихся развилок, превозмогало здравый смысл. Закончив и отделав главный проход и квадратную камеру (пол, стены, дымоходы, примитивная постель, пни и валуны взамен столов и стульев), он приступил к новому коридору, в другой стене. Он работал поэтапно, начиная с противоположного конца новой траншеи и только в завершение объединяя ее с существующей землянкой, чтобы его жилье во время стройки оставалось чистым.
