Аса не ответил. Боль вытеснила все, что делает глаза человеческими. Они исступленно метались, смотрели в ничто. Тяжело ходила грудь. Он задыхался, как рыба без воды.
Хокан сорвал с Асы штаны. Кость едва не пронзила кожу. Он подумал, что может ее вправить, но переживал из-за жара и гниения, часто сопровождавших подобные увечья. Асу затрясло. Застучали зубы. Лошади не могли к ним подняться. Хокану предстояло спустить его. Сладить носилки. Но прежде всего — кость. Требовалось успокоительное. Он крепко прижал голову Асы к своей груди и очень мягко опустил на землю. Глаза Асы еще подрагивали, глядя куда-то за небо. Хокан отступил. Он не мог оставить его одного. Даже на миг. Он жалел, что не может спросить у Асы, как быть.
— Я вернусь, — сказал он и раньше, чем сомнения успели парализовать его вновь, повернулся и помчался по склону к лошадям.
Он нашел свой ящик, одеяла и веревку и побежал обратно.
Теперь лицо Асы свело в зловещей ухмылке, словно он показывал зубы для осмотра далекому созданию. Он выглядел потерянным. Аса никогда не выглядел потерянным. Его тело сотрясалось. Хокан смог влить в уголок рта пару капель тинктуры. Дрожь унялась. Хокан дотронулся до кожи над переломом. Натянутая, как на полном мочевом пузыре. Впервые он боялся тела — боялся поранить его, боялся власти, что имела хрупкость. Он бережно перенес Асу на одеяло, подтащил к дереву, усадил к нему спиной и, положив второе одеяло на грудь, подоткнув под мышки, привязал его к стволу. Изучил перелом, потом посмотрел на горы, на небо, на землю. Закрыл глаза и поднял к лицу руки. Крикнул ястреб; ответил другой. Он опустил руки. Словно проснувшись, открыл глаза и присел у ног Асы. Взял лодыжку, чуть подвигал вверх-вниз и из стороны в сторону и вдруг с резкой свирепостью рванул. Кости сдвинулись в плоти с таким звуком, будто кони жуют кукурузу. Он все тянул и вращал лодыжку, затаив дыхание, ослепленный по́том. С глубоким стоном отпустил. Кость встала на место, но под кожей наливалась кровь. Оставалось лишь надеяться, что важные сосуды целы. Из веток, одеял и веревки он сделал кое-как носилки и потащил Асу к лагерю. Склон был усыпан острыми камнями. Спускались медленно. Солнце уже давно зашло, когда они вернулись к коням. Хокан развел костер.
На следующее утро Асу охватил жар. Он бредил и то и дело порывался починить лестницу. Это была важная лестница. Ее нужно починить. Как им быть без лестницы? Хокан пустил ланцетом медленную синюю кровь из ноги, страшась увидеть гной. Большая часть дня ушла на походы к ближайшему ручью, чтобы остужать компрессы, которые он прикладывал ко лбу, губам и запястьям Асы.
Недолго пососедствовав, луна одолела солнце. Хокан соорудил костер, но не готовил. Почти всю ночь Аса боролся с собой, но, когда наконец успокоился и заснул, на его лице воцарилось спокойное и строгое выражение со сквозившей безмятежной силой, напомнившей Хокану королей. Вплоть до этого времени при слове «король», как и многих других, он ничего не представлял — он никогда не видел королей, даже на портретах, но теперь, при виде того, как спит Аса, этот набор звуков навечно слился с его лицом. Он наложил мазь на ожоги Асы от веревок и лег рядом, положив ему голову на грудь. Сердце Асы билось медленно. Даже без сознания он умел утешить Хокана. Из ночи, между ударами сердца, в памяти проступило лицо Лайнуса. Образ брата, защищавшего его от голода, холода и боли, всегда воплощал для Хокана безопасность. До сих пор. Теперь, когда проступили черты Лайнуса, он увидел нечто совершенно иное — ребенка. Лайнус, которого он любил и потерял, был ребенком. Действительно, он заботился о Хокане и защищал его, но Хокан никогда еще не задумывался, как молод и невинен был тогда его брат. Его сказки, его похвальбы, его познания, его безграничная самоуверенность — тщеславные построения мальчишки. От этого осознания он расплакался. Он перерос старшего брата. Больше никогда его лицо не принесет прежних утешения и безопасности. Он слушал спокойное сердцебиение Асы и чувствовал пульсацию у виска. Аса не был ребенком. Хокан мимолетно задумался, что бы сказал о нем брат. Что бы сказал о них? Хотя он по-прежнему любил Лайнуса всем сердцем, сейчас обнаружил, что этот вопрос его нисколько не заботит.
На следующее утро Аса проснулся голодный и без жара. У Хокана чуть не подломились колени от облегчения.
— Ты выживешь, — сказал он, отвернувшись, когда на глаза навернулись слезы.
