Деревья сгущаются по мере того, как я со всей возможной скоростью, хромая, петляю меж сосен. Запах дыма от аварии начинает таять, сменяясь ароматом влажной земли и более резким — отдающим медью бризом. Рубашка, насквозь пропитавшаяся кровью, с каждым шагом шлепает по животу. И мне даже не нужно опускать взгляд, чтобы это увидеть. Порезы на животе неглубокие, но длинные, они отзываются болью при каждом вдохе. Но я не останавливаюсь. Нужно идти как можно быстрее.
Кажется, проходит целая вечность, я шагаю наедине с собой, и только собственное резкое дыхание громко отдается в ушах, больно, больно, больно, и я спрашиваю себя, когда же все закончится. Когда же я упаду.
Меня подкашивает за грудой валунов, немалые усилия требуются, чтобы опуститься на землю. Глаза закрываются, но я заставляю себя снова их открыть.
Мне нужно оставаться в сознании. Мне нужно сосредоточиться.
Мне нужно остаться в живых.
Сворачиваюсь в клубок, подтянув колени к подбородку, прижимаясь к крепкой скале, стараясь уменьшиться насколько это вообще возможно. Прикусываю губу от боли, но сдерживаюсь.
Заслышав шелест листвы от шагов, быстрых и напористых, я вся съеживаюсь, сердце ускоряет ход, и все во мне кричит бежать, бежать, бежать. Это смертный приговор, понятно же, но «борись или беги», хоть я и не способна сейчас ни на что из этого.
Приглушаю дыхание и сосредотачиваюсь на шагах — они приближаются или отдаляются?
Внезапно хруст смолкает. Я замираю, а глубокий голос, наполненный паникой, нарушает тишину леса:
— Адам? Адам? Твою мать, где ты? — Снова шаги, уже ближе.
Направляются в мою сторону.
Раздаются какие-то щелчки, словно кто-то бежит по подлеску.
Теперь шаги идут с двух разных сторон: одни — уверенные, другие — заплетающийся топот.
Мэтт и Адам. Сильнее съеживаюсь, ужас пробирает до костей.
—
— Ты видел ее? — нечленораздельно произносит Адам. Больно ему, наверное.
Так ему и надо. Надеюсь, он до смерти истечет кровью.
— Кого видел? Какого хрена происходит? Та машина... Твоя голова! Тебе нужно в больницу! — Голос Мэтта, настойчивый и почти злобный, звучит слегка странно.
—
— Ты о чем вообще? Пошли!
—
— Что знает? И кто? Да шевелись уже!
Снова шаги, и голоса становятся громче. Мне уже слишком поздно бежать. Прижимаюсь к валуну, мечтая, чтобы он поглотил меня.
— Я никому не рассказывал, — лепечет Адам, его слова сливаются воедино. — Все эти годы я никому ничего не говорил. Но я видел, как в тот день она садилась в твой фургон. Я знаю, что ты сделал с Джеки. Но я никому не рассказывал; даже маме и Мэтту. Я думал, что все наладилось. Но потом Мина начала задавать свои тупые вопросы. Мне пришлось остановить ее —
— Что ты несешь?
Стоп.
Нет.
Шаги приближаются, а мой мозг заново прокручивает признание Адама.
Если с той стороны не Мэтт.
Если там не Мэтт...
Если это не ребенок Мэтта...
Так поступил и Адам. От полного осознания из меня вырывается вздох.
— Что это было?
Адам не успевает ответить, как тяжелые ботинки начинают топать по земле. Эти тяжелые и уверенные шаги точно не Адам.
Его ботинки. Настигают меня.
Он быстр. Я стараюсь подняться, но больная нога подгибается подо мной. Я царапаю валун. Мне нужно за что-то удержаться. Мне нужно бежать. Хотя бы попытаться.
Но уже слишком поздно.
Он появляется из-за груды валунов, за которой я скрючилась, и, повернув голову и увидев меня, в его глазах вспыхивает облегчение.
— Софи, — произносит он, словно не происходит ничего необычного. Словно мы не торчим посреди леса, а он не пришел, чтобы меня найти. — Ты ранена. — Он подходит ко мне и с
Одернув голову, я ударяюсь о валун. Лягаюсь здоровой ногой, а все мои инстинкты так и орут
А он улыбается мне. Той самой улыбкой, что поддерживал нас, когда мы пропускали голы.
— Ничего страшного, Софи, — говорит тренер Роб. — Полагаю, настало время нам поговорить.
62
ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА НАЗАД (СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ)
Я не могу отпустить Мину, даже когда она перестает дышать. Знаю, что должна. Нужно подняться. Отправиться за помощью.
Мне придется отпустить ее.
Шепча себе под нос, раскачиваюсь, продолжая прижимать ее к груди, уложив головой на плечо.
— Вставай. Вставай.
Разжать пальцы — на грани возможного. Укладываю ее на землю. Под голову кладу свою куртку. В какой-то момент безумия мне так хочется укрыть ее, что я задыхаюсь, но нечем. А воздух холодный.
Убираю прядку волос со лба, заправляю за ухо. Ее глаза все еще открыты, подернуты пеленой, смотрят на небесную бесконечность, но уже никогда не смогут увидеть ее.