— Так, всё, — сказал Майкл, упираясь руками в колени и стараясь отдышаться. — Знаешь, что. Пошли отсюда. Тут какое-то место… Заколдованное.
Джеймс, застонав, протёр лицо руками.
— Майкл, ты… Господи, я никогда в жизни столько не смеялся.
Они разогнулись кое-как, уцепились друг за друга. Побрели дальше по улице нога за ногу. Смех постепенно отпускал, будто и правда оставался там, в круге света жёлтого фонаря. Непроизвольные смешки становились всё реже и реже.
— Майкл… Можно, я ещё спрошу?
— Опять про Эвана? — тот вздохнул. — Ну.
— Как у него теперь дела?..
— Да откуда я знаю. Выучился, наверное.
— Вы с тех пор не общались?.. Ты его не искал?..
— Да зачем мне его искать? — сказал Майкл. — У него своя жизнь, у меня своя. Детство кончилось, нечего там ворошить.
— Но он ведь был тебе близким другом.
— Был.
— И тебе никогда не хотелось…
— Хотелось, — сказал Майкл. — Когда мне было двенадцать. А сейчас мне двадцать. И уже не хочется. Закрыли тему, лады?..
* «Some say the devil is dead» — народная ирландская песня.
В этот день, кажется, влез целый год жизни. Майкл никогда не чувствовал себя таким пустым и уставшим. Он считал — отлично разбирается в самом себе и в окружающих людях. Вся его жизнь была организована просто, вроде стеллажей в гараже, где в цветных ящиках хранились воспоминания, чувства, планы на будущее.
Но Джеймс выкрутил лампочку, и всё стало не тем, чем всегда казалось. И Майкл стоял, смотрел на незнакомые чувства, а те моргали на него светящимися глазами с тёмных полок и ждали момента, когда он повернётся спиной, чтобы прыгнуть на плечи, вцепиться острыми зубами в шею и пропороть кожу, как лысую покрышку.
Джеймс больше ни о чём не спрашивал, а Майкл не стремился трепать языком. В отель вернулись молча. От скоростного лифта заложило уши, противно заныло в висках. Майкл смотрел краем глаза в зеркальную стену, думал: «Надо же, это я» — и не верил. Не-а. Чёрта с два это ты.
Ты не разгуливаешь в таких шмотках — у тебя их нет. Ты не оказываешься в номере отеля на верхнем этаже — да здесь ночь стоит столько, сколько ты за месяц не заработаешь. Ты не спишь с парнями, потому что у тебя никогда на них не вставало, и даже если тебя всё ещё зовут Майкл, ты всё равно кто-то другой.
Через панорамные окна был виден весь центр Бирмингема. Майкл стоял, сунув руки в карманы, и смотрел с высоты на город. По улицам бежали огни, светились фонари, вывески, фары. Он следил за ними сквозь своё отражение в невидимом стекле. Отражение было чужим, жизнь была тоже чужая. Ненастоящая.
Чувства осыпались под ноги, как чешуйки ржавчины. Не осталось ни страха, ни злости, ни тревоги. Ничего не осталось. Даже радости. Голова была пустая и звонкая. Утро, казалось, было миллион лет назад. Сейчас запиликает будильник — и проснёшься.
Сзади выстрелило шампанское. Майкл даже не обернулся. Казалось, всё кончилось, а он даже не успел сообразить — когда. Будто завтра они вернутся в Лондон и больше никогда не увидятся.
Как и с Эваном.
Они тогда простились легко. Будто на пару дней расставались. Письмо из Манчестера пришло в мае — Королевская музыкальная школа выдала Эвану грант на обучение. Майкл гордился — он-то всегда знал, что Эван особенный. Дураки бы они были, если б не взяли его к себе.
Он никогда не считал, что Эван бросил его, предал их дружбу. Да он первый за него радовался — поедет, выучится, человеком станет. Для Эвана музыка была смыслом жизни. Он часами из-за пианино не вылезал, вообще про всё забывал: поесть, поспать, задания в школу сделать. Майкл к нему по утрам перед уроками забегал, чтобы с домашкой помочь. Тогда-то он сам ещё нормально учился. Одним из лучших был. Мозги резвые, схватывал всё на лету.
То, что Эван хотел уехать — тут и обсуждать было нечего: если такой шанс выпадает, хватать же надо. Последнее лето провели вместе, почти не разлучаясь. Майкл и сам не ждал, что в сентябре жизнь возьмёт, да и кончится. Будет всё едино — что осень за окном, что зима. Какая разница-то, Эвана же всё равно нет.
Два месяца, пропущенных в том году, он так и не нагнал. Да и не пытался. Переползал из класса в класс, только чтобы мать не расстраивать. Та за него переживала — пыталась разговорить, отвлечь чем-то.
— Это ничего, — говорила она. — Это пройдёт. Познакомься с какой-нибудь девочкой. Какие тебе нравятся? У тебя в классе есть симпатичные?.. Пригласи к нам домой кого-нибудь. Или сам в гости сходи. Надо дружить с девочками, — говорила она. — Это пройдёт.
В четырнадцать Майкл будто проснулся. С девочками дружить, говоришь? Самое время. Как раз дружилка отросла.
И понеслось. Никто не понимал, как он подход к ним находит. Ничем ведь не блистал: лицом не вышел, красиво говорить не умел, даже не ухаживал. Посмотреть-то было не на что: щуплый, костлявый, нескладный, всей красоты — глаза серые, как сумерки в небе, да член длиной в ладонь. А ведь велись.
