Никто не вступился за царевича, никто не думал о Петре, о его репутации, все интересы были направлены к собственной выгоде. Идея Отчизны была для них слишком новой, да и отвлеченной. Это Петр воспринимал Россию целиком, для остальных понятие России дробилось на собственные вотчины, деревни, земли. В годы войны — вот тогда родина была страной, которую требовалось защищать от иноземцев, война могла дать новые земли, выход к морю, это было понятно, зримо.
Сила, с которой столкнулся Петр, таилась не в самом Алексее — безвольном, неумном. За ним Петру виделись тысячи «бородачей».
Наступил час, и перед Петром положили приговор со всеми подписями, оставалось лишь утвердить. Трагедия приближалась к завершению.
Ему вспомнился подходящий пример из римской истории. Когда царь Тарквиний измучил римлян войнами, репрессиями, своим честолюбием, его прогнали, Рим перешел к республике, и избранные консулы поклялись ни при каких обстоятельствах не возвращать царское правление. Конечно, нашлись защитники монархии. Среди них оказались оба сына консула Юния Брута. Они вступили в заговор со свергнутым царем. Заговор раскрылся, и Брут должен был судить собственных сыновей.
На площади перед Форумом собрался народ, ожидали, как поступит Брут, не заставит ли его отцовское чувство нарушить правосудие. Юношей привязали к столбам. Ликторы встали перед ними наготове, ожидая команды. Юний Брут попрощался с сыновьями и твердо приказал ликторам исполнять приговор. При нем сыновей раздели, бичевали и затем обезглавили. Римские историки оценили его поступок как подвиг, как высшую жертву, какую гражданин может принести государству. На примере Юния Брута воспитывали у молодежи римский дух — не обращать внимания на собственную личность, когда дело идет об интересах республики.
Петр надрывался, пытаясь сдвинуть с места русскую махину, хрустели кости, летели головы, и вот, когда из крови и проклятий показалась, наконец, явь новой страны, когда она вышла из захолустья в Европу, морские ветры наполнили ее паруса, на пути встала пустая, ничтожная фигура его сына, грозя порушить все, что было сделано. Оставить ему власть значило обесценить все принесенные жертвы, тысячи павших солдат. Нет, не от сына избавлялся он, а от противника своего дела, ради которого он не щадил себя. Отец мог простить, но он был государь и не имел права предать тех, кто шел за ним.
Учитель стиснул голову, голос его изменился.
