Ваша литературная судьба сложилась так, что одним из дебютов в ней стала историческая повесть огенерале Парижской коммуны Ярославе Домбровском. И вот более полувека спустя—роман о Петре. Что это—возвращение«на круги своя»,предопределенноевашим, вобщем–то, неустанным интересом к истории, или обостренная временем потребность выразить историческое самосознание современника, существенно обогатившееся к концу XX века?
Собственно истории в вашем творческом мире всегда находилось место, притом немалое:то ли Вы ее не оставляли, то ли она Вас. Это и«Размышления перед портретом, которого нет»— о русском физике Василии Петрове, и«Повесть об одном ученом и одном императоре»— о французском физике Араго, и«Два лика»,«Священный дар»— о Пушкине, Достоевском. Но то небольшие по объему повести и«малая»эссеистская проза историко–философского плана. Чувство же истории эпично по своему содержанию и чаще всего требует самореализации не в новеллистической или эссеистской, а в большой романной форме. Замечу походя, что настаиваю на своем определении: не просто и не только знание, а именно чувство истории. Историю недостаточно знать, ее важно уметь переживать нравственно и эстетически. Иначе и ее уроки не впрок.
Д.А. ГРАНИН: Погружения в историю не миновали многие писатели. На нашей памяти Юрий Трифонов, Юрий Давыдов, до них Алексей Толстой, а раньше всех Пушкин.
В.Д. ОСКОЦКИЙ:Владимира Тендрякова, которого Вы вспоминаете с неизменным уважением к его таланту, история, похоже, не волновала. Он был писателем остросовременных тем и никаким другим.
Д.А. ГРАНИН: Но это значит лишь, что у каждого свой путь. Я же говорю об одном из направлений поиска, каким идут не поголовно все, но многие.
В.Д. ОСКОЦКИЙ:Конкретизирую вопрос — возможно, спрямлю, даже огрублю. Есть ли различия в уровнях исторического сознания,закрепленного ранней повестью«Генерал Коммуны», и теперешним романом«Вечера с Петром Великим»?
Д.А. ГРАНИН: Конечно. Когда писалась повесть, я был поглощен, завербован идеей интернационализма. Фигура Ярослава Домбровского, в которой сошлись Польша, Россия, Франция, казалась мне в этом смысле и символической, и поучительной. От поучительности в романе о Петре я ушел. Считается, что русская литература традиционно проповедническая и, значит, поучительность в ее природе. Думаю, что в этом ее не только сила, но и слабость.
