Вечера с Петром Великим полностью

Д.А. ГРАНИН: Он их не может сбалансировать. И я не могу. Плоская оценочность — не дело литературы. Да и науки тоже, коль скоро она, в своих, разумеется, пределах, допускает и признает разновариантные прочтения истории, ее событий и судеб. Вот и названные мною историки, как и множество других, включая современных «петровцев» — Николая Павленко, Евгения Анисимова, опирались на одни и те же документы, но истолковывали их по–разному. Поэтому я и не могу сказать о себе тыняновскими словами, будто начинал там, где кончается документ. Так было у Тынянова, но так не всегда бывает у каждого писателя.

В.Д. ОСКОЦКИЙ:Но не к месту ли тогда здесь Ваше давнее суждение о Дюма:не знаете, соблюдал ли он историческую правду, но правильно делал, если не соблюдал. Или Ваш, роман снова не тот случай?

Д.А. ГРАНИН: Совершенно не тот. Дюма — виртуоз сюжетнозавлекательного повествования, и он был вправе не считаться с документально удостоверенными подробностями. Сюжетная интрига ему дороже.

С документом у каждого писателя в каждом произведении складываются особые, специфические отношения. Одним документ помогает, дает толчок фантазии, другим мешает, сковывает воображение. В ходе работы над «Вечерами…» я убедился, что нужно останавливать себя в привлечении все новых и новых документов, дабы не потонуть в материале, который они предлагают. И еще убедился в том, что не моя забота выбирать между Соловьевым или Ключевским, Валишевским или Платоновым, становиться приверженцем одного из них. В романе Петр не их, а мой Петр. Как и другие лица из петровского окружения в трудах ратных, печалях государственных или катаклизмах семейных.

В.Д. ОСКОЦКИЙ:Вы имеете в виду Марию Кантемир, действующую в самой, пожалуй, драматичной главе романа, которая называется«Последняя любовь»?На мой читательский взгляд, действительно художественное открытие характера незаурядного, яркого, крупного. Не говорю уже о том, что многие, кто прочтет роман, узнают об этой драме Петра впервые. И впервые приобщатся к трагедии несчастной, в общем–то, женщины, чью судьбу искорежили не столько державные интересы трона, сколько пакостии интриги, какие змеились, клубились, плелись в обход императора, но в коридорах его вроде бы безраздельной власти.