– А то, что Адаб всегда берёт им на всех четверых четыре супербургера.
– Да ладно?!
– То есть Кристоф не вегетарианец?
– Получается, что нет.
– А тогда зачем?
– А она зачем?
– Странно.
– Ну я и говорю.
– Хм-м-м.
Я уехала в Москву и поступила в институт иностранных языков, на французское отделение кафедры художественного перевода. От мамы нам осталась одна книжка всего, и она была на французском языке, я её покажу тебе дома, в Париже. «Легенда о Сан-Микеле» Акселя Мунте… В школе нас учили немецкому, но достаточный для поступления уровень я осилила сама.
Меня переполняла радость, хотя я была страшно одинока, жила впроголодь с такими же девушками в общежитии. Но одно то, что больше я не должна видеть отца, как будто лишало его власти надо мной. Я поступила в пятьдесят пятом, а в пятьдесят шестом отменили плату за обучение! Это было счастье.
Так много всего происходило, но Москва оставалась довольно провинциальной, жители в майках – по-деревенски. Однажды я пришла позаниматься в Нескучный сад, улеглась на травку и занялась страстно любимым французским. А опомнилась только потому, что не могла больше рассмотреть ни буквы: уже совсем стемнело.
Я схватила свои словари и тетрадку и побежала к выходу из парка, к метро. На Крымском мосту ко мне шагнула девушка в платьице в горошек и в белых носочках под босоножками. С толстенькими такими щеками и страшно серьёзным лицом, что вместе создавало какой-то комический немного эффект.
Ещё у неё были такие наплоенные светлые кудельки, взбитые надо лбом. Она шагнула ко мне от парапета, где стояла посреди моста, и сказала очень решительно:
– Девушка, вы можете со мной поговорить? – И я вдруг совершенно точно поняла, чего она там стояла.
– Конечно, – ответила я, и так в моей жизни появился Лизончик.
Лиза жила в большой коммунальной квартире тут же, напротив закрытого советской властью храма Николы в Хамовниках. Сирота, она осталась одна в двух комнатах, выходящих диагностически чистыми окнами, которые она ежедневно намывала, на проспект и начало моста в сторону Остоженки.
Соседи были разные, война прибила и оглушила всех: тихо или буйно спивались прежние соседи, овдовевшая и потерявшая двоих сыновей тетя Соня помнила Лизку младенцем и часто подкармливала её, в полночь драматически появляясь в проёме двери с кастрюлей пюре и двумя котлетками, едва стоя на ногах. В кармане длиннополого бархатного халата, как из оперетты, чекушка водки. Пока Лизка ела, тетя Соня сидела напротив, молча пила и плакала. Появлялись и новые люди. Но всё это я узнала потом, когда мы стали жить вместе.
Той же ночью мы пришли к Лизе, она открыла ключом на резинке, по-детски висевшем у неё на шее, высоченную тёмную дверь, похожую на икону в окладе из множества звонков разным соседям. Показала на чёрный телефон, висевший на стене тут же, в коридоре, напротив общего туалета – очень удобно подслушивать чужие телефонные разговоры. Сказала, мол, если надо позвонить, предупредить, что не придёшь ночевать, – позвони и предупреди. Но мне было не надо. Мы тихонечко прошли к ней, сели за обеденный стол у окна и проговорили до рассвета.
Я впервые разговаривала с другим человеком, что называется, «по душам», и это было невероятно. Ужасно скрытная, я всё прятала и варила в себе, не имея возможности после смерти брата вообще ни с кем – даже не представляя себе такого, даже не мечтая! – поговорить о том, что мучило меня, что сделало меня мной.
И вот напротив сидела Лизончик, с кругленькими голубыми глазками, с состраданием, как зеркало, отражающими любое твоё собственное чувство: ты заплачешь – и она заплачет, ты улыбнёшься – и её простенькое милое лицо озарится такой радостью!
Боже мой, какое это счастье встретить по-настоящему доброго человека! Это несравнимо ни с чем: я прожила такую длинную, такую плотную жизнь и теперь точно могу сказать, потому что знаю это доподлинно: самое потрясающее, удивительное и редкое – не гениальность, и не красота, и не талант. Самое поразительное – человеческая доброта.
Лицо тёти Ани улыбалось, как будто она въяве видела сейчас перед собой любимую подругу.
– Лизончик совсем недавно осиротела окончательно: после долгой болезни, во время которой она самоотверженно ухаживала за ним, умер её папа. Маму они похоронили ещё раньше. Страдания, которые ей пришлось увидеть, при её страшной отзывчивости, поразили её в самое сердце.
Не так сама смерть – после войны смерть казалась несправедливой, но не была необычной, – а эти муки, которые она пережила вместе с любимым отцом, как будто бы вошли ей в мозг и теперь не хотели оттуда выходить, еженощно и ежедневно, во сне и наяву наполняя её жизнь страшными видениями. Например, она могла ехать в метро или идти по улицам и видеть не москвичей и не «гостей столицы», а толпы мертвецов и скелетов…
