Перед ним стояла классическая лондонская пара поздно родивших «прикольных» родителей с ребёнком лет шести. Преисполненный хорошести своего жеста, рыжеватый, стриженный в скобку под изначальных Битлз мальчик протягивал мистеру Хинчу веточку белой фрезии, выпавшую, вероятно, из распахнутого низкого задка его зелёного микроавтобуса при переноске ящиков и связок цветов.
– Оставь её себе, – ответил мистер Хинч, и мальчик, недоуменно пожав плечами, кивнул.
Это благовещение – Доминик в этом уверен. Он же «вынашивает» игрушечный эйдос Самого Детства, – вот ироничное Мироздание и посылает ему микро-версию ангела с микровариацией лилии…
– Вы хорошо говорите по-английски, – одобрил отец семейства.
– Что в Париже большая редкость! – поддержала мамаша.
– Большое спасибо, – мистер Хинч был немногословен.
Мальчик уже жевал стебель фрезии как травинку, рассматривая витрину «La Fleur Mystique» под неизвестную никому, кроме него, музыку в наушниках, и это освобождало мистера Хинча от продолжения беседы.
– Нет, правда, – с настойчивостью завсегдатая пабов, то есть очень неприятной, продолжил англичанин. – Отличный английский, приятель.
– Я бы сказал, что вы, должно быть, очень добры, чтобы по одной фразе «Оставь цветок себе» составить своё лестное для меня мнение, но сделать этого не могу.
– Почему же нет?
– Я англичанин.
Родители переглянулись и заржали.
– По вашему эксцентричному виду мы б и догадаться могли!
– Не хотите ли заглянуть?
– В лавку? Да, старина, с удовольствием! Надо поддерживать британцев за границей!
– Но сейчас мы опаздываем на сеанс…
– …нет-нет, не в кино! Мы не говорим по-французски! На сеанс дегустации вин региона… забыла, как его?
– Может быть, мы придем после?
– Да, отлично, заглядывайте.
– Попрощайся, Микки.
– До свидания.
– Нет, попрощайся, как полагается!
– До свидания, сэр, – протянул ладошку мальчик, левой рукой вынув наушники из раковин. – Приятно было вас повстречать.
– До свидания, – пожал ладошку мистер Хинч и понял, что ему надо делать.
– На случай, если вы забудете, кто мы такие, давайте я вас сфотографирую. – И папаша, согласно английским традициям долгих прощаний в дверях, не способный уйти вот так сразу, велел исчезнуть из кадра мамаше и направил на мистера Хинча и Микки полароид.
Микки послушно придвинулся к Доминику, так же как, вероятно, послушно, «как полагается», вставал по требованию отца у каждого памятника и монумента. И мистер Хинч не смог удержаться. Наклонившись, он задал вопрос в свободную от наушника раковину:
– Хочешь запустить дирижабль?
И отстранённое стеклянным колпаком детства иномирное существо подняло как будто впервые увидевшие Доминика глаза.
Оба смутились этим получившимся слишком прямым взглядом и разошлись, сжимая в пальцах по квадратной фотографии.
Семейство удалилось.
Мистер Хинч завернул за угол, из последних сил человеческих ввалился в кондитерскую. Мюрюэль, ещё с Переферик получившая паническую эсэмэску «TPTK-2Ü!» подала ему две тарталетки с малиной. Они глядели на него с белой тарелки, как два воспалённых от бессонницы круглых красных глаза.
Мистер Хинч, не ощущая вкуса, пожирал пирожные и неотрывно смотрел в лежащую перед ним на столике довольно бледную фотографию: на фоне роскошной витрины и вёдер с цветами стояли и взирали друг на друга с изумлением он, пятидесяти двух лет от роду, и он же, шестилетний.
Ближе к вечеру они встретились на удобной обоим двенадцатой линии и поехали в музей Орсэ: культурная программа перед выходными вдвоём.
– Психоделичненький вагончик, – констатировал Виски, поверх очков на кончике носа поочередно поглядывая на пассажиров и в бесплатную газетку, оставленную кем-то на пустом сиденье рядом с ним.
В торце по ходу поезда, сразу справа от них, ехали две семьи, обе – многодетные: белая и чёрная. По четверо детей, самые маленькие в колясках, самые старшие – лет семи-восьми. Отцы – спортивные качки в татуировках, мамаши отличались разительнее: большая, бледнокожая рыжая полная мама без грамма косметики, в удобных безразмерных штанах и растянутой футболке и чёрная мама, одетая в фосфоресцирующие обтягивающие варианты брюк и майки, с громким макияжем и ярким голосом, с торпедами острых грудей и бомбами круглых ягодиц.
У белой семьи была ещё собачка, ошалевший от жары и духоты французский бульдог, вокруг которого выстраивалась драматургия бессловесного общения. Розовое пузо щенка лежало между расставленных в изнеможении кривых лап и приводило в восторг одних детей, вызывая законную гордость других.
Здесь же сидели двое грациозных, испанского вида подростков, совсем юных, лет по тринадцати, одетых и причёсанных с тщательностью
