И напротив Беке с Виски – по его выбору места – сидели три девушки в почти одинаковых чёрных футболках и лосинах, похожие на уставших некрасивых моделей, их красивая и тоже в чёрном подруга оказалась рядом с Бэкс.
В этом был весь Виски: если приходилось выбирать, пялиться ли на одну, но красивую, или на трёх некрасивых, но разных девушек, он всегда выбирал разнообразие. Круглые колени девиц, тускло просвечивавшие под натянутой синтетикой, одна к одной и шесть подряд, выглядели очень сексуально, похожие на груди в суперзакрытых лифчиках или на космический ландшафт.
Из противоположного конца вагона по узкому, почти пустому проходу несутся парень и девушка, она впереди, он за ней. Они одеты, как бездомные, и пахнут, как бездомные. Они под кайфом. Руки сплетены, улыбки безумны и преисполнены счастья, на всякий случай показывают пассажирам бумажный стаканчик из-под кофе, который он держит средним пальцем, мол, кинь мелочь, не жмотись! Но они не побираются, просто едут куда-то и спрашивают так, на всякий случай.
Тут девушка с пропитым, исполосованным веерными складками мимических морщин лицом замечает бульдожку. Её наркотическому восторгу нет предела.
– Bay! Вау-вау! – лает она приветственно, и, согнувшись, бежит к перепуганной собачке.
Беке подбирает вытянутые ноги и получает благодарное сиплое «мерси» от спутника счастливой дамы. Он в чёрной шляпе, в растерзанном огромном свитере, худые ноги обтянуты старыми грязными джинсами, на всякий случай он подставляет свой пустой стакан почти под нос Виски.
– Вау-вау! – лает девушка, экстатически рухнув перед щенком на колени. – Иди ко мне, мой дружочек! – У неё грязная кожа, грязные голые ноги, грязные волосы, и при этом в ней есть узловатость и сухость балерины или гимнастки, в ней есть секс.
Рыжая белая мама смотрит на неё с омерзением, чёрная мама демонстративно читает свой телефон, дети неотрывно ждут продолжения спектакля.
Девушка пытается взять пёсика на руки, и сразу двое отцов недовольно урчат. Её спутник примирительно поднимает вверх руку с бумажным стаканчиком, и хрипит:
– Мы уже уходим, мадам и месье! Мы уже ушли!
Поезд подъезжает к станции, парень волоком поднимает свою девицу с пола, и, пользуясь его согбенностью над ней, Виски, привстав, коротким движением пальцев задвигает в стакан сложенную пополам купюру.
Они выходят, широко раскидывая ноги и цепляя всё вокруг, и, когда двери закрываются до безопасного расстояния, рокабилльные подростки показывают в стекло парню непристойные жесты:
– Вставь ей хорошенько! – звонко бьётся кулак о расставленную ладонь.
– Ном-ном-ном! – ритмично языком изнутри выпячивает щёку второй.
Беке оборачивается: парень растеряно улыбается мальчикам, девица всё ещё висит подмышками на его поддерживающих руках, как пьяная фигуристка в их парном катании.
Подростки хохочут в уносящемся поезде, и Беке с отвращением отворачивается от них.
– Нам сейчас. – Виски берет её за руку.
Очередь на едва открывшуюся выставку музея Орсэ «Блеск и нищета. Образы проституции во Франции. 1850-1910» они миновали благодаря приятельнице Виски, с которой знакомить Беке он не стал: погоди тут секунду, я сейчас, – и они быстро спустились ко входу.
– Ну что ж, – тожественно изрёк он, протирая очки краем шёлкового шарфика, почти всегда повязанного вокруг шеи, и вступая в приглушённый свет тёмного пространства с подсвеченными картинами. – «Я вижу волшебных проституток, укрывшихся под зонтами», – так повезло Бретону. Увижу ли я их? Волшебны ли они?
– Да волшебны, волшебны: тебе в женщине для волшебства немного надо.
Виски поверх очков посмотрел на неё:
– В каком-то смысле, знаешь, да. Помнится, мне лет пятнадцать было, и по вечерам мы с другом фланировали по Елисейским полям, оба жили недалеко. Никаких нищих – или очень немного, великолепные бармены в белых куртках, пианисты в смокингах. Очень достойные, очень сдержанные проститутки. Настолько сдержанные, что про одну я долго думал, что это вдова, в изящном чёрном костюмчике, в память об утраченном возлюбленном приходит потосковать то в одно, то в другое их любимое кафе.
– Да ладно, – засмеялась Беке.
– Да. Пока мой друг не вернул меня в действительность, я очень ей сочувствовал.
Выставка оказалась огромной, в какой-то момент появилось ощущение, что рулон красного бархата ковров и стен будет разматываться бесконечно, и по нему можно, сворачивая из зала в зал, дойти, например, до окружного бульвара Переферик. Дойти неисчислимыми вариантами путей, как и положено радиусам внутри круга, но полотна, рисунки, фотографии и афиши с изображениями женщин пойдут вместе с посетителями по любому из этих маршрутов и ни разу не повторятся.
– Прекрасно, просто изумительно. Знаешь, искусство ведь – это расширение жизни зрителя или читателя известным только данному автору способом.
– Зачем ты отстегнул тому парню в метро двадцатку? Его красавица понравилась?
– А, тому?
