И она плачет, плачет от радости. И от свободы. Плачет от счастья, прижав руки к шрамам, оставшимся от груди. И от боли, которая вынуждает её очень медленно, предельно осторожно выбраться из постели и двинуться в долгий путь через пустыню квартиры на кухню, где стоит банка с болеутоляющим.
Каждый раз, когда смерть завоёвывала в матери новые позиции, Дада думал: «Да, то, что было раньше, было не так страшно». Потихоньку он научился всему, чему потребуется научиться, если довелось ухаживать за сначала не очень, а потом очень больным человеком.
Когда они узнали о её заболевании, он был совершенно счастливым студентом факультета социологии, сдавшим летнюю сессию третьего курса без «хвостов», и теперь в промежутках между вечеринками и любовью с Габриэль был занят неторопливым перебором профессоров, к которым имело бы смысл обратиться на предмет мастерской программы. Прекрасное лето 2011 года – для него прекрасное уже просто потому, что стало последним из безмятежных.
Роман с Габи начался идеальнее не придумаешь – на баррикадах, когда в 2009-м французские университеты протестовали против реформы образования. Сколько энергии вкладывали студенты в эту движуху!
Поскольку Дада в принципе любил всё это, а однажды, ещё школьником, по счастливой случайности стал свидетелем и с большим воодушевлением наблюдал за блокадой отделения Сорбонны на Мальзерб – с толкучкой с полицейскими, скрежетом железных ограждений, недовольными криками «эй, поосторожнее!» и возбуждёнными лицами участников, – то, конечно, и в «своё» время он принял живейшее участие в организации забастовок, генеральных ассамблей, голосований и демонстрации.
А Габриель стала чудесным бонусом, наградой для героя. Февральская демонстрация студентов и преподавателей тронулась в путь с площади Италии, на авеню Гобеленов Дада и Габи оказались рядом, на бульваре Пор-Руаяль договорились после пойти выпить и всё обсудить, он похвалил её плакат «REVE GENERALE», ловко обыгрывающий «всеобщую мечту» и «greve generale» – всеобщую забастовку, и, тихо бредя в колонне к башне Монпарнас, ещё до того, как на площади Корбюзье демонстрантов со всех сторон блокировала полиция, – Даниэль и Габриэль уже поняли, что торчали на этих ассамблеях и митингах не напрасно.
Маленькая, быстрая, с нервным угловатым лицом и геометрично постриженными чёрными волосами с выбритой линией лба, вся она тоже была из этих острых углов: гладкие локти, маленькие груди с тёмными острыми сосками, ключицы и лопатки. Словно человечек, собранный из значков в разные стороны направленных стрелок на клавиатуре, из многоточия позвонков и с худенькими конечностями из линии подчёркивания.
Когда они впервые оказались вместе голыми, деловито и энергично, как гимнастикой или зарядкой, на скорость и на результат, занимавшаяся любовью Габи заметила:
– Одному из нас надо потолстеть!
Из-за своей стрижки и узловатого тела она была похожа на узкоплечих танцовщиц двадцатых годов, носилась по городу в ботинках а-ля Чарли Чаплин и плотных чёрных колготах, подчеркивавших строго параллельные друг другу ноги под широким длинным свитером. Но как выяснилось со временем, она была второ– и даже третьестепенным персонажем в жизни Дада, и потому давно совершенно не интересным.
Сначала в последний момент у неё не получилось сорваться с ним в Нью-Йорк по цене билета на прямой рейс двадцать четыре доллара, а потом не получилось и всё остальное.
Он не любил её вспоминать: свою временную одержимость ею он теперь объяснял себе влюблённостью в саму любовь, вернее, в совершенно новый для него секс с постоянной партнёршей, который гарантирует доступность акта и для многих других занятий освобождает голову от постоянных мыслей о поиске сексуальной разрядки и близости.
На её месте могла оказаться любая другая девушка, просто оказалась Габриэль.
Но тогда он этого ещё не понимал, и поэтому, когда, вернувшись из разогнанного полицией лагеря протестующих в Закотти-парке и узнав диагноз матери, естественно, поделился с Габи, её исчезновение оказалось очень болезненным.
Через несколько дней он всё же настиг Габи на факультете, и она, перебирая этими своими параллельными, широко друг от друга отстоящими ногами, сдвинув на макушку мягкую шапку, доверительно объяснила:
– Теперь тебе будет не до любви. Какое-то время в любом случае. Не уверена даже, что ты сможешь закончить уни.
Дада ошеломленно вслушивался в её слова, не отрываясь глядя на маленький подвижный рот, в который, однако, ловко умещались довольно крупные предметы. Смысл до него поэтому не доходил.
– Бери академ…
Заметив, что он просто остолбенел и не врубается в её практичные советы, она прервалась, поправила между острыми, как кошачьи ушки, грудями ремень тяжёлой, низко висящей сумки с компьютером и дотронулась до его рукава:
– Послушай. Качественные сексуальные контакты осуществляются без контракта на аренду психической энергии, ты согласен? Эмоциональное насилие в сексе я тоже не приветствую. Утешать тебя, короче, не смогу. Извини, хотя не думаю, что должна извиняться.
