Однажды Рошель, выходя из церкви, не обнаружила рядом Фло и оглянулась, ища её глазами, просачиваясь обратно под руками выходящих на улицу взрослых. В пустом храме, полном запахов и дымов только что закончившейся мессы, она увидела в одиночестве сидящую на деревянной скамейке Флоранс. В светлом, специальном для походов в церковь нарядном платье, с расчёсанными на прямой пробор и убранными за уши чёрными волосами, она была от макушки до коленок в разноцветных ромбах из-за потока солнечных лучей, падающих точно на неё через витражи старинной розы. Всегда подвижное лицо подружки стало таким непривычно неприступным, что Рошель решила подождать её во дворе: залезла на яблоню.
Через несколько минут Фло выскочила на каменное крыльцо вместе с отцом Огюстеном, уже, как всегда, вся в нетерпении ждущего их впереди вместительного воскресного дня, свободного до обеда в восемь.
И ведь за прошедшие после той цветной скамейки годы ничего не изменилось, только девочки быстро выросли, а отец Огюстен стал совсем стареньким и крючковато выгнутым влево из-за какой-то страшной болезни костей.
– Ты молишься?
– Когда, где, о чём ты?
– Когда после службы возвращаешься на свою скамейку и сидишь там, как изваяние.
– А, да? Как изваяние? Ха-ха! Не придумывай.
И только когда Фло сильно переболела, и отец Огюстен призвал всю общину молиться о ней, и никто не знал, выживет ли она, Рошель услышала о своей подруге, что та очень «одарена мистически».
– Ещё совсем маленькой девочкой Флоранс стала оставаться на несколько минут после мессы, садясь всегда вот тут, на одном и том же месте. Однажды я не справился со своим любопытством и спросил дитя, что она делает? И знаете, что она мне ответила?
Согбенный старый священник исподлобья обвёл взглядом лица людей, которых так хорошо знал: конечно, никому не было очень уж интересно, почему чужая девочка сидит пять минут после службы в пустой церкви, когда свои уже морскими звёздами возлежат на каменных плитах пола и с укоризной ждут конца его речей. Но он продолжил:
– Она сказала: я сажусь на эту лавочку и думаю о людях, которые сидели на этом месте до меня с того дня, когда нашу церковь построили. Я сказал: «С четырнадцатого века, – и спросил, – и что же ты думаешь о них?» Она мне ответила: ничего особенного, только то, что у нас с ними есть эта связь. Я спросил: «Какая же связь?» И она мне ответила: «Через эти стёкла именно в это время, когда заканчивается месса, именно в это место попадает луч одного и того же Солнца, неизменного, как Бог. Греет точно так же, как грело вечно всегда. Мою щёку и руку, как щёку и руку девочки в четырнадцатом веке. Понимаете?»
Было непонятно, это Флоранс тогда спросила отца Огюстена, или это отец Огюстен сейчас спросил свою паству и снова через силу обвёл взглядом знакомые лица. И отпустил людей по домам.
Рошель тогда просто взбесилась: изумление и неловкость, как будто старик выдал чужую неприкосновенную тайну равнодушным людям, просто так, без нужды. Она кипела от ярости, но, проходя мимо скамейки Фло, на секунду задержала руку под лучом падающего туда света: красный, синий и травяной ромбы послушно легли на рукав…
И сейчас, когда перед ней появлялись и растворялись в слезах или сне видения их очень близких общих лет, она совершенно не могла найти места в этой череде сухих зевов осиротевших котят, вермишелин глистов из толстых щенков после отвара от тварей, среди клювов каких-то слётков, ворон с перебитыми крыльями, среди их всегдашнего обмена платьями и мечтами, вообще, роясь, утопая во всём этом, найти среди множества всевозможного воспоминальческого хлама – приключений, поездок, хитроумных планов, влюблённостей, съёмных квартир, гриппозных ночей, поисков и мест работы, походов в клубы, дней рождения, дней обычных дней, – Рошель не могла найти места для «NO», а значит, не могла даже представить себе, как, где и когда произошло то, что произошло с Флоранс.
«Моя дорогая Ро, мой друг, моя сестра!
Прости, что держала тебя в неведении, но сейчас, как я и хотела, это полное неведение будет твоей лучшей защитой.
Мой план почти удался: да, не получилось улететь, но и моё пребывание в тюрьме не будет бесполезным.
Просьба: не верь упрощениям меня. Как тебе хорошо известно, я совсем не романтическая малолетка из тех, что влюбляются по скайпу в бородатых незнакомцев с автоматами и тайно убегают к ним от родителей.
Ты знаешь меня всю жизнь. Вот что я поняла за неё из того, чего ты не знаешь: более всех ненавистен нормальному человеку Бог.
Смотри.
К чему стремится с самого рождения нормальный человек? Правильно: к свободе и счастью.
А что такое свобода? Свобода – это ведь возможность поступать согласно со своим разумом и совестью, верно? То есть тебе самому в конечном итоге определять, что добро, а что зло.
Но, конечно, так, чтобы это не мешало врождённому стремлению к счастью.
Дело всё в том, что эти самые свобода и счастье никак, совершенно никак не совместимы с самыми даже микроскопическими попытками хоть в чём-то исполнить заповеди Христа.
