Эта жизнь, манившая грядущим счастьем, оказалась малюсенькой, очень ограниченной, и в этой короткой бесчувственной жизни было слишком недостаточно любви. Сколько у неё было партнёров, она не считала, на связи, продолжения встреч не шла. Иногда было животно страшно, но само преодоление этого страха гарантировало наслаждение. Она оказывалась с ними в почасовых номерах маленьких гостиниц и в тёмных закутах клубов, вечерних тенях парков, в каких-то грубо сваренных железных углах закрытых стеклянных оранжерей, на лежбище лодочных складов. Отдельным сериалом шли машины и автостоянки, спирали подземных гаражей с резкими круглыми поворотами на несколько этажей вниз, безлюдные, пахнущие шинами и бензином. Опрокинутая на заднее сиденье, иногда она могла видеть уходящий во тьму поворот, полный тёмных запертых автомобилей. Все они в ритм с её ритмом качались, и тогда казалось, что в каждом кто-то невидимый сейчас занимается тем же.
Она не была нимфоманкой, всякий новый день ищущей нового партнёра для случайного секса без продолжения связи, нет.
Это было её противоядие: когда она понимала, что отравление привычкой к ней, к Зоэ, снова не дает ей дышать, она не устраивала сцен – она принимала противоядие. Она его принимала и некоторое время дышала тогда за троих.
Как соль в солонке – только когда надо.
Тайные силы для ведения собственной игры исключали даже и одного посвященного. И поскольку Зоэ была прилежной женой и любящей молодой матерью, следы она заметала очень изобретательно, всегда с провизорской точностью дозируя и отмеряя необходимые ей пару часов на плюс полчаса к её реальным делам в городе. И её семья очень бы удивилась и, скорее всего, просто не поверила бы, узнай они о её способе сохранять себя, сохранять свою лунную пудру.
Она просто хотела, чтобы так смотрели.
Хорошо, когда, потеряв всякую надежду на «пробуждение своего великого народа», можно просто уехать учиться в Париж, где очень давно живёт двоюродная бабушка и куда в исторически подобных обстоятельствах уезжали, если выпадала такая возможность, уже несколько поколений русских с при полном несовпадении с властью в представлениях о добре и зле.
Ведь так можно хотя бы на какое-то время отложить принятие всяких неизбежных решений.
Марин с неиссякающим ощущением происходящего с ней чуда обвела глазами комнатку, которую ей выделила тётя Аня. В Париже бывают очень странные жилища. Например, у тёти была небольшая квартира в две комнаты на втором этаже и вот эта студия под крышей! Раньше она сдавала её чужим студентам, а теперь поселила свою собственную.
Поверить в это счастье Марин не могла: её окно смотрело на отражающие текущий цвет неба серые крыши, из-за множества рядами выведенных терракотовых каминных труб они делали город похожим на гигантскую зимнюю оранжерею до горизонта с расставленными повсюду глиняными горшками. Когда жильцы топили камины, в тёмное зимнее небо, как смутные белые деревья, росли и ветвились дымы. Перепады рельефа, обзор во всю ширь, разные высоты плотно стоящих зданий, фасады и торцы, а значит, окна и балконы, террасы и сады на крышах, люди и лампы в этих окнах и в этих садах! – всё это она могла без устали разглядывать и запоминать, было бы время любоваться.
Крыши: розовеют на восходе и закате, зеркально и светло поблёскивают под дневным дождём и отливают струящейся безмятежной синевой в солнечные дни. Узкие улицы с отвесными стенами стройных домов больше всего напоминают огромную библиотеку с плотно прижатыми друг к другу томами зданий.
Главное чувство, кроме радости от этого города, от одного того, что он есть на земле, – благодарность: она была благодарна парижанам за Париж и французам – за Францию. И эта благодарность примиряла её с занудными поправками каждого носителя языка.
– Ну дорогая, чего же ты хочешь, – утешала её тетя Аня. – На французском языке говорят ангелы на небе и греховодники на земле! Понятно, что греховодники ретиво охраняют то единственное, что связывает их с ангелами.
Она уже узнала нескольких французов, которые ходили по одним и тем же с ней улицам, но не радовались, а натурально плакали: в 40-х годах ещё дети, люди, заставшие Париж 50-х – 60-х. Они оплакивали исчезнувшие здания и целые кварталы и перемены воспринимали, как жертвоприношения, на которые пошёл город, в их глазах неоправданные: «Невелика доблесть: превратить кафе „Англетер“ в Макдоналдс».
