– Вы ему завидуете, – сказала она с тем молниеносным постижением истины, которое, он знал, могло мгновенно выбить его из седла. К счастью, он подготовился. И притворился, будто серьезно рассматривает такую возможность, а потом обдуманно и медленно покачал головой.
– Зависть, правда, принадлежит к моим недостаткам. Но тут она ни при чем. Меня удручила мысль, что кто-то истинно одаренный будет лишен возможности обрести милость императора из-за самозванца, любимца простонародья, не имеющего образования, и студентов, старательно отвергающих свое.
– Речь не о выборе, – сказала герцогиня, чтобы покончить с темой. – У вас есть дар. И вы не убедите меня, будто у вас нет желания привлечь к себе взгляд императора.
Онгора изобразил удивление.
– Вот на этот раз я не думал о себе, – сказал он. – Нет, я думал о вас.
Она улыбнулась.
– Вы затеяли какую-то игру, – сказала она. – С какой целью?
Они дружно засмеялись.
– Вы не согласились бы принять маленький вызов, побиться об заклад, – сказал он весело, – что вы за несколько коротких недель можете приобрести не меньше популярности, чем этот Сервантес?
Герцогиня растерялась. Удивление сделало ее еще красивее.
– И что вы предлагаете? – сказала она.
Тут Онгора понял, что она попалась в его ловушку.
– Я тоже прочел один из эпизодов этого Сервантеса. – Он засмеялся своему капризу. – Как видите, у меня нет извинений внезапному интересу к писателю, вошедшему в моду. Я отобрал памфлет у одного из моих пажей. – Он чуть-чуть изменил позу на кушетке и посмотрел на герцогиню прямо, чтобы сделать действенней свою фальшивую искренность. – Удручающее чтение. Тема строится вокруг помешательства сумасшедшего старика на рыцарственности. Такое скоморошество и такая низкая тема – вот единственные причины, почему это сажающее кляксы перо приобрело популярность. Бумагомарание писаки в таверне не имеет ничего общего с истинным дарованием, и такого виршеплета никак не следует хотя бы рассматривать как кандидата на пост поэта императора. – Онгора поглядел в окно, будто бы задумавшись о тщеславной суетности людей. – Это надругательство над классическими образчиками, полученными нами в наследие и которым лучшие из нас слепо следуют.
– Да, и к которым мы прибегаем в поисках руководства. Как вам известно, устав этой Академии утверждает служение классическим идеалам. И вы правы, защищая их. – Она помолчала, глядя на него. – Но вы слишком горячитесь. Этот Сервантес что-то украл у вас? – Она посмотрела на него со снисходительной ласковостью. – Или он так или иначе отказал вам в похвалах?
– Ах, госпожа моя, – сказал Онгора и легонько и быстро прикоснулся к ее руке, – никогда не переставайте напоминать мне о моих недостатках. – Он устремил на нее молящий взор, стараясь выжать влагу из своих глаз. – Завистливость. Мое тщеславие. – Он покачал головой на колоссальность своих пороков. – Но, говоря правду, в своем тексте он не следует общепринятым и – могу ли добавить – классическим правилам, которым следуем все мы. – Он прижал ладонь к груди. – И то, что это тяготит мое сердце, само по себе малая малость. А теперь поймите, госпожа моя, если что-то посягает на истинную страсть, я не могу сдержать горячность.
Она кивнула, приглашая его продолжать.
– Вы меня не оттолкнете. У меня также есть повод для негодования.
Он с раздражением заметил, что она употребила слово «негодование», тем самым сводя его разгоряченные тирады к жалобам. Она не принимала его, а только терпела. Он перебрал, признаваясь в слабостях. Необходимо восстановить равновесие, но при том не дать повода для ее негодования.
– Я не жалуюсь, – сказал он звонко, – это ведь тоже было бы недостатком. Я не могу, – продолжал он со смехом, – в течение одного дня признать за собой столько их. Но одна из заповедей моего искусства, возможно, незнакомая вам, это безоговорочная верность классическим корням, питающим ныне свершения нашего века. – Он опять поглядел на нее в уверенности, что сумел восстановить свою позицию, как оно и было. – Писанина этого Сервантеса – крамола. Он высмеивает нашу историю, он обесценивает золото поэтов нашей нации. Если я позволю себе догадку, то приду к твердому выводу, что он – одинокий озлобленный ветеран былых войн, не получивший никакого образования, не обретший связей и никогда не имевший ни малейшего успеха. Зависти, – продолжал Онгора, не переводя духа, – тут нет места. Я просто пытаюсь оберечь культуру нашей нации. Если для этого потребуется побудить вас к использованию ваших дарований, то я не уклонюсь от такого долга.
– Не говорите больше ничего. Вы превратили красноречие в доказательство искренности, – сказала герцогиня с улыбкой, так как чувства, фальшивые на языке Онгоры, чрезвычайно ее взволновали. И в тот момент, когда она могла бы спросить себя о причине, она этого не сделала. Наступила пауза, озаренная ее улыбкой и ответным выражением его лица – опущенными глазами, данью скромности. – Так что вы предлагаете? – продолжала она. – О чем мы поспорим?
