Сатира завершалась постскриптумом одного из братьев Дульсинеи, который обещал стоять на страже перед комнатой Дульсинеи, чтобы прихлопнуть любого помешанного, который к ней подберется.
Закончив, герцогиня подумала, не послать ли за Карой и не прочесть ли ей сатиру вслух. Но надо было сохранить анонимность авторства, а в будущем, как знать, не будет ли приятно, если Кара обнаружит, что ее госпожа причастна к источнику опасного развлечения вроде того, какой она у нее однажды отобрала.
Герцогиня перечитала сатиру еще раз и ощутила легкий привкус брезгливости – в ее ли природе сочинять такие фарсы? Но, с другой стороны, было приятно с такой непринужденностью войти в мир шутов и с такой легкостью взять бразды в свои руки. Днем она отошлет сатиру Онгоре, и если не все удачно, он, она не сомневалась, деликатно сообщит ей об этом. Но она не думала, что он обнаружит какие-либо недостатки. Маленький, но безусловный триумф. Быть может, ее способности пригодны для большего, чем она полагала.
Однако следующий день нашел ее в совсем ином настроении.
Это был день выступления Онгоры. Он уже приехал слишком загодя с одним пажом и репетировал в гостиной. Герцогиня, когда ей доложили о прибытии Онгоры, послала Кару сказать, что не преминет присутствовать и что гости начнут съезжаться через полчаса. Кара оставила ее, и герцогиня, обратившись было к очередному связанному с управлением домом вопросу, решила, что, пожалуй, лучше спуститься самой и поздороваться с Онгорой. А затем она вернется в спальню и переоденется.
Выбор момента оказался точнейшим. Уже входя в вестибюль, она увидела, как Онгора, репетировавший вступление в гостиную, изо всей силы ударил своего пажа. Онгора не заметил, что она оказалась свидетельницей этого, и не видел, как она повернулась и торопливо поднялась в свои апартаменты. Затворив дверь, она прислонилась к ней и глубоко вздохнула… Дело было не столько в самом ударе, пусть и излишне сильном. Мальчик, правда, был нерасторопен, и она сама отчитала бы его, хотя и словесно. Дело было в том, что мальчик ожидал удара, что удар был неотвратимым, провинился мальчик или нет. Причина заключалась в том, что отрепетированному явлению Онгоры в гостиной перед зрителями полагалось быть верхом совершенства, или кто-то будет наказан. Она увидела, что удар Онгоры был не просто выговором, но заключал в себе омерзительную злобу. Его ярость была раскаленным углем… чего? Я должна упрекнуть его, подумала она, кому же понравится смотреть, как с мальчиком обращаются столь жестоко?
Как я прежде в нем этого не замечала, подумала она затем. Легкий стук в дверь, и, все еще занятая этой мыслью, она обернулась и открыла. Кара с приседанием доложила:
– Гости собираются, ваша светлость, в кухне все готово, а окна в сад открыты.
– Проверь, чтобы приготовления в кухне были полностью закончены еще загодя. Звуки оттуда во время декламации нам ни к чему.
– Сеньор Онгора спросил у меня, не соблаговолите ли вы выбрать тему для чтения, ваша светлость.
Что-то потемнело в герцогине.
– Ответа у меня нет, – сказала она. – Иди помоги завершить приготовления.
Кару давно уже не удивляли внезапные вспышки герцогини, и она поторопилась уйти.
И дала герцогине время открыть то, что уже распознало ее сердце. За время краткого обмена словами с камеристкой на нее успели обрушиться разные чувства и откровения. Однажды при ней ее муж, получив донесение от командующего одного полка, сел в нижней рубашке на пол кабинета и разразился скорбной гневной тирадой. Когда же к нему вернулась его обычная уравновешенность, он обсудил с ней содержание этого донесения: многие его подчиненные были обличены в том, что продавали врагам оружие и припасы, подделывая счета. Однако потрясло его вовсе не то, что они занимались таким мошенничеством, не думая, насколько оно равносильно измене, а разоблачение неизбежно, но то, что он не заметил их бесчестности. «Я знаю моих людей, – сказал он ей в отчаянии, – я знаю, как они маршируют, как владеют оружием, ругаются, дерутся, ходят, говорят и думают. Я знаю их по имени, знаю их возраст, и чины, и поведение в битве, и причины – многие сомнительные, – почему они воюют. Так каким образом я не обнаружил этого? – риторически вопрошал он ее. И потряс рапортом. – Многие уже повешены».
«Ты винишь себя?» – спросила она.
«Да, – сказал он категорически. – Если бы я не поверил их лжи, они сейчас были бы живы и служили императору. – Он яростно наклонился к ней. – Они прятались от меня, и это было легко. Я не видел обмана, потому что верил их лести».
