В полутемной комнатушке, где мы сваливали одежду прямо на голый теннисный стол, облачилась в черные тренировочные штаны и старую майку – наряд, от которого утонченную Аглаю наверняка стошнило бы. Но бегать по тесному залу, натыкаясь друг на друга и поднимая столбы густой золотистой пыли, в этом было очень удобно: мельтешить между тремя стенами и окном, а потом бросаться вниз на улицу и летать просторными свободными кругами по октябрьскому двору.
Тренер Зайцев объявил, что весной ждет зачет по плаванию, без него большой воды никому не видать, и тогда все закончится, потому что я не умею плавать. Однако гремящая штанга вдребезги разбивает серьезность угрозы, а когда подтягиваюсь на узкой шведской стенке, отжимаюсь от пола – с ровными коленями и животом, – и вовсе уносится прочь легкими пьянящими веществами с красивым названием «эндорфины», дарящими всему телу ощущение немотивированного счастья. До изнеможения качаю пресс на скамейке, а потом расслабляюсь и с тоской думаю, что на моих тонких и узких костях никогда не нарастет столько мяса, как например, у Арепиной. Умный Зайцев, опытный спортсмен и чемпион Европы, раскусил это сразу, но, опершись спиной о стену, молчит с отсутствующим видом, словно не замечает, тайный сообщник. У него широкая сутулая спина и твердые ладони, потому что он настоящий гребец, знаток и покоритель воды, на деле посвященный в ее тайны, уж он-то наверняка знает практически все, даже то, о чем пишут в увлекательнейших публикациях по физике, – что вода обладает памятью, что она меняет свою структуру, у стенок сосудов становится плотнее.
– Деточка, – запоздало уронила Аглая Леонидовна в осенний холодный воздух, почему бы ей не гулять как все в парке, что ей нужно на этом берегу? – деточка, – встрепенулась она, – зачем надо себя так мучать?
«Вниз!» – сладчайшая команда Зайцева. На длинной не-струганой доске, заменяющей до весны узкое тело байдарки, мы слышим его окрики: то плохо держим весла, то неправильно наклоняемся; он приказывает ускорить темп или, наоборот, ослабить. Впереди Арепина, тренерская любимица, от которой въедливо пахнет потом, играючи машет веслами, ее мышцы под мокрой майкой завораживающе напрягаются и опадают, соблюдая удивительную строгую очередность.
Из-за слабых лампочек под потолком зеленый туман. В какой-то момент мы с Арепиной совпадаем в движениях, но потом появляется разнобой, и я ускоряю ход, стараясь вырваться вперед по грязной глухой воде. Рядом с поднятым веслом вдруг оказывается растерянное лицо Арепиной, она даже опасливо отгибается в сторону, а я очень быстро проплываю мимо нее в ставший хмурым и недружелюбным туман и неожиданно вылетаю к большой широкой воде, сжатой с двух сторон серыми гранитными берегами. Здесь тоже грязно, как и в бассейне, но что-то бурлит на концах моих весел, а сверху стерильным холодом зияет высота. В этой высоте проносятся обрывки белоснежных облаков, четкие маленькие фрагментики крыш и кончики золоченых дворцовых шпилей, словно незнакомый недосягаемый праздник. Вода куда-то течет, и я с ней ныряю послушно под темные хребты прихотливо изогнутых внезапно появившихся мостов. Возможно, сверху они выглядят ажурно, воздушно, легко, напоминая спины грациозных хищников в прыжке, но с воды они мрачны, как обратная сторона самой жизни.
Повернув голову к быстрой тени, скользнувшей по замшелой стене, замечаю, что за мной увязалась Арепина, – так и должно было быть, она любопытна, – молотит изо всех сил веслами невдалеке. Мне хочется ее предостеречь, чтобы она шла по течению, ничуть не быстрее, потому что обгонять воду, как и время, опасно, это грозит непредвиденными последствиями, но я не делаю ни единого движения в ее сторону, а продолжаю грести вперед, где узнаю каждый изгиб и поворот, как будто бывала здесь не раз, хотя определить своего местонахождения не могу.
По неуловимой зловещести, подспудным водоворотам и шелковым косам страшных водорослей, змеящихся на дне, догадываюсь, что сюда приходят топиться, и даже замечаю на одном из маленьких мостиков изготовившийся бедный силуэт. Случись что, в этой воде никому не поможешь, выплыть отсюда нельзя, темная масса потащит на дно, а скользкие камни не дадут ухватиться отчаянно ищущим хотя бы соломинку пальцам. Гребу изо всех сил, стараясь скорей проскочить это место, потом оглядываюсь: Арепина в ужасе, жалко ее, хочется подбодрить, и я машу рукой.
Постепенно вода перетекает в другой канал, в третий, – и кто их нарыл в таком количестве? – а потом в реку, где уже сама жизнь звенит высоким будоражащим аккордом, таково удивительное свойство настоящей свободной стихии. Блики от просвеченных солнцем деревьев и ажурных решеток веселят водяную дорогу, и движение весел у берега непременно замедляется, – в силу изменения структуры воды? – а перемещение посередине с дерзким разрезанием радужных бензиновых пятен от когда-то протарахтевшего здесь прогулочного катера сопряжено с мимовольным напряжением рассудка, попытками воспоминаний, неосознанным усилием восстановить то, что неведомо когда было.
