Потом, лёжа на траве, и совсем потом, лихорадочно вскочив на ноги, и совсем-совсем потом, размахивая ножом по сторонам и резко оглядываясь, – я ничего не мог понять!
Вот – нож пробивает ткань комбинезона и кожу… Вот – начинает входить в тело… И сразу же – пустота! Словно я был зелёным салагой без малейших боевых навыков и даже не попал в противника! Вся сила, вложенная в удар, сыграла против меня. После мнящегося проникновения клинка в тело и некоего сопротивления – мгновенный провал. Только воздух! Рука мгновенно ушла по дуге влево, как при обычном промахе, а я – рухнул лицом в траву, едва успев выставить правую руку.
Невероятно! Я боялся в это поверить, но… у меня не было больше ни одного варианта ответа.
Тэфт Оллу ИСЧЕЗ! Причём – чтоб меня разжаловали, если это не так! – именно В МОМЕНТ УДАРА.
Перестав махать ножом и озираться, я сел в траву и вытянул ноги. Потом лёг и уставился взглядом в плывущие облака. Они почему-то напомнили мне стадо белоснежных всадников. Огромное – целую небесную кочевую орду…
Я лежал в прострации… Мозаичных дел мастер, у которого и так-то дела шли ни шатко ни валко, а тут и вовсе – из центральной части почти завершённого рисунка высыпалась добрая половина смальты. И опять нужно находить в себе силы подбирать и прикладывать к нужным местам камешек за камешком.
Всадники-облака бесшумно и неспешно скакали в необозримой вышине. А в голове бились обрывки ненужной уже теории: «При ударе человека ножом усилие распределяется…»
«…при ударе человека ножом…»
Следовательно – он попросту НЕ ЧЕЛОВЕК?!
Луна сегодня была на редкость несговорчива. И на это у неё имелась уважительная причина.
Полнолуние.
Её кошачий всевидящий глаз всматривался вниз, различая малейшие выступы на перевале и заливая их безжизненным холодным светом. А потом откуда-то наползли плотные тучи, затянули всё небо и кошачий глаз сомкнул веки, чтобы больше не раскрыться.
Начался колкий дождь. И без того неприветливые камни чужого ущелья увлажнились и теперь мрачно поблёскивали.
Ещё час с небольшим назад…
– …А не сдаётся тебе, Михалыч, что горы с мест сдвинулись и нас обступают? Так ползут незаметно, в натуре, как великаны обкурившиеся…
– Я тебе дам, обкурившиеся! Вот только на базу вернёмся, проведу политбеседу с пристрастием: «О горах и о конопле»… Мало не покажется, Макс.
Бой начался минут через двадцать после исчезновения луны. Хотя за правильность ощущения времени Ничепорчук не ручался, а часы – день назад разбил о камни.
Сейчас над головами лениво пересвистывались пули.
Вторая внезапная атака выдохлась, добавив изрядное количество застывших тел на влажных склонах.
Где-то далеко, на левом фланге, спешил договорить своё запоздалый пулемет.
Бой угас, как заливаемый дождём костер.
– Сегодня уже не сунутся, чует мой кровяной мешочек, – хрипло, вполголоса сказал ротный Ничепорчук. – Теперь будут Аллаху жаловаться на нас… неверных. До самого утра.
– Да, уж… – невесело и нервно хохотнул замкомандира первого взвода Максим Шайда. – Терпеть не могу этого слова! Неверный… В Союзе жена пилила. Мелко-мелко, как лобзиком. В партком бегала жаловаться… Тут эти козлы! Да ещё по крупному – самому Аллаху. Быстрее сами воевать научатся, чем Аллаха разжалобят… Слышь, Михалыч, а ведь если мы тут ещё года два проваландаемся* – они точно всему научатся. И будут нас давить, что…
– Ладно, Макс, ты мне не говорил – я не слышал. И так наш особист* с тебя глаз не сводит. Хватит. Лучше проверь, все ли целы… Потом доложишь.
– Есть.
– Подожди… Неужто ты так ничего и не заметил? Кроме того, как горы к тебе сползаются, наперегонки с твоими глюками… Обещал же травкой не баловаться больше.
– Та ты шо, Михалыч, какая травка? Обижаешь…
– Эх, Макс-Макс… Ты, я вижу, кроме прицела пулемёта и бегущих мишеней, ничего больше не различаешь.
– А что ещё нужно-то, Михалыч? Ты чего разволновался?
– Да так, чушь какая-то… Неспокойно мне. Дурь всякая в голову лезет.
– Ты, Михалыч, того… не тяни. Что за чушь-то?
– Знаешь, Макс… А ведь не «духи» это. Не-а… не «духи».
Ротный сполз чуть ниже, за гребень, и, перевернувшись на спину, уставился неподвижным взглядом в небо. Чёрная бездна приглашала утонуть в ней не только взглядом, но и мыслями.
– Как это не «духи»?! – запоздало прилетело сверху. – А кто?..
– А хрен в камуфляжном пальто. – Ротный оставил в покое небо и закурил, по привычке пряча огонек в кулаке. – Ты мне скажи, Макс, много ты видал душманов в камуфляже?
– Вообще-то не припоминаю… Хотя я их подолгу и не рассматривал. Ты правильно говоришь, когда я за пулеметом – мне пофигу, как они одеты. Да брось ты, Михалыч, эти обезьяны во что угодно могут нарядиться… Они ж как цыгане. Что с пуговицами – застегнут, что без пуговиц – так набросят… Только эти ещё и безбашенные. Может, поэтому и головы обматывают. А тряпья у них хватает. Всякого, и с пятнами, и не очень…
– Да брось ты, Макс… Ты, надеюсь, в Союзе цыган без пулемёта рассматривал.
