Таких скорбных воспоминаний накопилось у Ильи немало, - но это последнее стало каплей переполнившей чашу. Достаточно сказать, что Илья давно не рыдал от обиды, может быть, со времён далёкого и не безоблачного детства, - а тут, воротившись со склада, Илья бросился на кровать и зарыдал безудержно и тяжело… После этого Илья вдруг ощутил себя совершенно ничем, пустым местом: он разом потерял способность чувствовать какую бы то ни было правоту свою в мире, - а вместе с последней и способность бороться за какую бы то ни было “правду”, и способность кого-либо осуждать или поучать. Поначалу он растерялся, ему было тяжело, казалось, всё рухнуло. Но подспудно Илья знал, что рухнуло отнюдь не всё, а только то, что давно ему мешало. Ведь в сущности Илья был чрезвычайно горд, несмотря на видимую простоту и способность выносить внешнее унижение от волею выбранного низкого общественного положения. На деле статус его был низок лишь по внешности; неформально же это был статус сопротивленца, неподдающегося, “диссидента” - чрезвычайно высокий статус. К тому же и тайная политическая полиция, возясь за спиной Ильи, ещё придавала блеск его диссидентскому ореолу, окружая его фигуру сияющим облаком тайны и недоступности для простых смертных, уделяя ему величие своего рода “каиновой печати”. И он привык к осторожному почтению, и восхищению, и зависти со стороны ближних, не признаваясь себе в этой привычке; и поддерживал своё духовное реноме в глазах ближних, никогда не опускаясь до низменных житейских интересов…. А тут вдруг опустился…, и не справился с ситуацией. Подмостки рухнули, и с ними рухнул Илья, но не разбился. И хоть стыдно ему было снизу, из груды обломков подымать глаза к Небу, всё же сквозь поднятую пыль из глубины души пробивался свет благодарности Господу, который устроил так, чтобы уничтожить гордость Ильи, и тем способствовать его Спасению. Близки стали Илье непонятные раньше слова Псалмопевца о том, что Господь сокрушает сильных и принижает высящихся.
В том, что унижен он был не случайно, а по Воле Его, Илья убедился, когда заметил изменение в своём отношении к Обладателю Вечности, которое теперь стало менее рациональным, догадливым, но истинно религиозным, знающим. Раньше ведь Илья претендовал на личное обРжение и бессмертие и казался себе в этом деле активной стороной, неким “трикстером”, разузнавшим, - не в пример прочим дурачкам, - где лежат молодильные яблоки, и старающимся добыть именно их, а не обманчивые преходящие блага. То есть Илья думал, что он может, познавши истину “практического разума”, и обретя настоящий “категорический императив”, впитать в себя от “божественной сути”, и она убережет его от тления и обеспечит ему жизнь иную, в лучшем мире, чем этот. Теперь же, познал себя, как прах, не годный ни на что и, вне всякого сомнения, обречённый смерти, Илья уже не претендовал ни на какое самоценное своё бытие. Он ясно понял, что ему совсем и не нужно жить, ибо в общем мирозданьи жизнь его не имеет никакой положительной цены, и что единственным его упованием и осветляющим переживанием остаётся жизнь Иисуса, которого он узнал как живого и сущего в этом мире, среди людей, хотя и невидимо, бестелесно, в сфере интимного переживания, но вполне персонально и независимо. Жив Христос! - в нём моя сладость. В себе же Илья находил лишь горечь, поэтому о себе и не вспоминалось.
Только теперь Илья понял по-настоящему, почему Иисус так привлекал грешников: людей, так запятнавших себя в собственных глазах, что никакими заслугами им было уже не отмыться, - которые не могли уже любить себя, и благодаря этому смогли полюбить Господа.
Значит, прежде чем человек обратится к Богу, “зеркало” должно расколоться; то зеркало, которое человек носит с собой, и, поминутно взглядывая на своё благолепное отражение, черпает в этом созерцании свою мирскую уверенность в себе. До своего окончательного падения, Илья тоже жил этой уверенностью. Он, если и не любовался собою в зеркале разума, то постоянно следил за своим обликом, который, - несмотря на отдельные досадные искажения, - в целом способен был внушать уважение. Ожидание соответствующего уважения со стороны других, авансирование себя этим уважением придавали Илье уверенность в обиходе.
Теперь “зеркало” было безнадёжно разбито, и склеенное из кусков оно могло отразить только урода. Лишение привычной рефлексивной поддержки рождало неуверенность и депрессию. Илья, однако, понимал, что депрессию нужно преодолеть, пережить, так как вновь полюбить себя было нельзя. Илье было строго противно заниматься макияжем собственного трупа ради этого. Несмотря на ощущаемый дискомфорт унижения, Илья, другой частью своего существа, был рад, что покинул когорту любимцев публики; зато теперь мог искренне радоваться вчуже; а это расширяло, открывая иное поле жизненных переживаний; и не нужно теперь было мучиться смыслом собственного существования, ибо оно совершенно исчезало на фоне существований других.
