В воскресенье двадцать седьмого января четыреста сорок седьмого года случилось землетрясение, которое затронуло и Константинополь. Я как раз вышел во двор после сиесты и остановился возле фонтана, почесывая голову над правым ухом и раздумывая, чем бы заняться. День был холодный и ветреный. У стенок чаши фонтана образовались тонкие, прозрачные наледи. Бродить по улицам не располагала погода, идти в гости к родне и тратить нервы, стараясь казаться воспитанным, сламывало, в трактир выпить вина, поиграть в кости и побыть самим собой было просто лень. В этот момент и тряхнуло, причем так сильно, что я еле устоял на ногах, а с крыши обсыпались, упав неподалеку от меня, несколько черепиц. Из детской комнаты на галерею выскочила легко одетая Ирина с сыном на руках. Луцию уже шел четвертый год, и он усиленно пытался вырваться на свободу, несмотря на то, что бос и в одной рубашке.
— Что случилось? — испуганно спросила жена.
— Видимо, землетрясение, — ответил я. — Схожу посмотрю, есть ли разрушения.
— Не оставляй нас! Нам страшно! — потребовала она.
— Ничего с вами не случится, — отмахнулся я.
Приказав рабам вернуть черепицу на крышу, заменив разбившуюся, я оделся потеплее и пошел к дворцу. Там самые высокие здания, которые должны были рухнуть в первую очередь. Оказалось, что ни дворцовый комплекс, ни ипподром не пострадали, если не считать несколько свалившихся статуй. Основные разрушения были в районе Золотых ворот. Рухнули дома, слепленные на скорую руку, и кое-где от крепостных стен и башен отвалились куски.
Ночью я проснулся от второго толчка. Этот был настолько силен, что наша кровать проехала до противоположной стены и врезалась с такой силой, что образовалась трещина. Мы с Ириной чудом не свалились на пол, и только потому, что жена вцепилась в меня двумя руками. Еще она истошно заорала, но падению это бы не помешало. Я кинулся тушить светильник, который упал с прикроватной полочки, где горел каждую ночь, наполняя комнату горьковатым запахом перегоревшего льняного масла, которое тесть дарил нам каждый год в таком количестве, что расходовать не успевали. Масло разлилось по мраморному полу, и по нему заскользил, расширяясь, синевато-алый огонь. Ирина побежала в комнату сына, и вскоре принесла его, спящего, в нашу. Я тоже проспал первое в жизни землетрясение, которое застало меня во время отдыха в Туапсе, а второе пропустил в мореходке потому, что слишком увлеченно читал книгу, не помню уже, какую. В то время я читал запоем все подряд.
Я оделся и вышел во двор. Наш дом не пострадал, если не считать опять обсыпавшуюся черепицу, в том числе и уложенную накануне. В соседних тоже вроде бы все было в порядке. Подумав, что бог любит троицу, а татары без пары не живут, я решил, что должны быть еще два толчка. Понадеялся на авось и пошел спать.
Ирина так испугалась, что спать отказывалась. Села, положив сына между мной и собой, высказалась в адрес, бесчувственной скотины, которая отказывалась поддержать ее в такой опасный момент, насупилась и сделала вид, что не хочет со мной разговаривать. Я обрадовался и быстро заснул. Не знаю, как долго она продержалась, но, когда проснулся утром, дрыхла в обнимку с сыном. Толчков больше не было или такие слабые, что их не заметили.
Я наскоро позавтракал и пошел смотреть разрушения. Предполагал, что после ночного толчка будут значительнее, но не ожидал, что настолько. Крепостных стен, защищавших город с запада, от нападения по суше, практически не стало. Были отдельные фрагменты, между которыми лежали руины. Обломки завалили, в том числе, и ров шириной метров двенадцать. В общем, нападай, кто хочет.
Возле Миландийских ворот, которые примерно посередине западных крепостных стен, я увидел Флавия Константина в окружении охраны и чиновников из его канцелярии. Не без моей помощи, с января месяца тесть пошел на повышение — стал правителем преторианской префектуры Востока — одной из двух в Восточной Римской империи (вторая и меньшая — Иллирии), в которую входили пять диоцезов, включая Фракию, в которой одной из пяти провинций была его бывшая Европа. То есть Флавий Константин, не считая должности заместителей, перепрыгнул через ступень. Стоял он возле небольшой ниши в каменной ограде, где была каменная чаша для сбора мочи, в которую мог отлить любой прохожий-мужчина. Женская моча по неизвестным мне причинам спросом не пользовалась. Это был квартал красильщиков тканей, собиравших таких образом необходимые компоненты для своего ремесла. Утро было холодное и ветреное, поэтому тесть кутался в бордовый плащ, подбитый куньим мехом, и, когда говорил, изо рта у него шел пар. Новоиспеченный префект Востока был явно растерян. Увидев меня, высунул руку из-под плаща, подозвал жестом. Судя по огорченному виду, не за советом, а чтобы поплакаться на такое вот неудачное начало службы на новом месте.
