Она выглядела убийственно стильно – седые волосы уложены на затылке, красивый темно-синий кафтан… Эрика всегда восхищалась людьми, которые могли легко и изящно носить кафтан и не выглядеть при том разодетыми. В тех редких случаях, когда она сама решалась надеть на себя такую одежду, ей казалось, что она идет на маскарад, переодевшись в Томаса ди Леву[51]. А вот Виола выглядела великолепно.
– Вот, возьми бокал шампанского, ты ведь не за рулем? – сказала художница, подавая Эрике бокал.
Быстро проанализировав планы на день, та обнаружила, что управление транспортным средством не планируется, и взяла у нее бокал.
– Осмотрись тут, – продолжала Виола. – А если тебе захочется купить что-нибудь из картин, скажи вон той милой девушке, что стоит вон там, – она прилепит рядом с картиной красную наклейку. Кстати, это моя внучка.
Виола указала на юную девушку, стоявшую наготове у дверей с целой полоской красных наклеек. Похоже, она очень серьезно относилась к своей задаче.
Эрика не спеша разглядывала картины. Рядом с некоторыми уже виднелись красные кружочки, и это порадовало Эрику. Виола ей нравилась. И нравились ее картины. В искусстве она не разбиралась, и ей трудно было понять и воспринять произведения, ничего не изображавшие. Но сейчас перед ней были прекрасные акварели с легко узнаваемыми мотивами – в основном люди в житейских ситуациях. Особенно ей понравилась картина, изображавшая светловолосую женщину, месившую тесто, с белыми мучными пятнами на лице и сигаретой в уголке рта.
– Это моя мать. Все картины на этой выставке изображают людей, которые много для меня значили, и я решила показать их за самыми обычными занятиями. Никаких парадных портретов – я нарисовала их такими, какими помню. Моя мама все время стряпала. Она обожала печь – особенно хлеб. На завтрак у нас всегда был свежий хлеб. Но лишь задним числом я задумалась над тем, какую дозу никотина получили мы с братьями, поскольку она всегда дымила как паровоз, пока месила тесто. О таком в те времена никто не задумывался.
– Она была очень красивая, – искренне проговорила Эрика.
У женщины на картине была та же искорка в глазах, что и у ее дочери, – вероятно, они были очень похожи в одном и том же возрасте.
– Да, это самая красивая женщина из всех, кого я знаю. И самая веселая. Дай мне бог быть хотя бы вполовину такой прекрасной матерью для своих детей, какой она была для меня.
– Я уверена, что так и есть, – ответила Эрика.
Кто-то тронул Виолу за плечо, и она извинилась.
Эрика осталась стоять перед портретом матери Виолы. Картина вызывала у нее и радость, и грусть. Радость, потому что она желала всем людям иметь такую мать, буквально излучающую тепло. Грусть, оттого что у них с Анной в детстве ничего подобного не было. У них не было мамы, которая пекла бы хлеб, улыбалась, обнимала своих детей и говорила, что любит их.
Эрику тут же начала мучить совесть. Когда-то она поклялась, что станет полной противоположностью своей матери – то есть всегда включенной в жизнь детей, теплой, веселой и любящей. А вот сейчас опять отправилась по делам, оставив детей с няней – уже и сама сбилась со счета, в который раз подряд… Но она дарила своим детям море любви, к тому же им нравилось бывать у бабушки и у Анны, где они могли пообщаться с кузенами. Так что с ними всё в порядке. А если не дать ей работать, это уже будет не Эрика. Которая любит и детей, и свою работу.
Попивая шампанское, она медленно продвигалась вдоль ряда картин. В помещении было прохладно и хорошо, много народу, но не толпа. То и дело Эрика слышала, как кто-то рядом шептал ее имя, подталкивая своего спутника локтем в бок. Она по-прежнему не могла привыкнуть к тому, что люди воспринимали ее как какую-то знаменитость. Пока ей все же удалось избежать главных ловушек для звезд – она не ходила на кинопремьеры, не боролась со змеями и крысами в программе «Форт Боярд», не участвовала в «Танцах со звездами»…
– А вот и папа, – произнес голос у нее за спиной, и Эрика вздрогнула.
Виола стояла слева от нее и указывала на большую картину, висевшую посреди стены. Картина была красивая, но излучала совсем иное чувство. Пытаясь подобрать к нему название, Эрика остановилась на слове «меланхолия».
– Папа за своим рабочим столом. Таким я его помню – он всегда работал. В детстве мне трудно было это понять, но сейчас я понимаю и уважаю его за это. Он был пылко предан своей работе – это и благословение, и проклятие. С годами этот огонь сжег его…
Фраза повисла в воздухе. Затем Виола поспешно обернулась к Эрике.
– Ах да, чуть не забыла. Я попросила тебя приехать по конкретному поводу. Я нашла папин старый ежедневник. Не знаю, даст ли он тебе что-нибудь – папа все обозначал сокращениями, – но, может быть, все же пригодится… Ежедневник у меня с собой, если хочешь.
– Хочу, спасибо, – проговорила Эрика.
Она все никак не могла оставить мысль о том, почему Лейф так резко переменил свое мнение по поводу виновности девочек – надо выяснить это до конца… А вдруг ежедневник подкинет ей зацепку?
