Когда мы преодолели половину пути до замка, послышался знакомый шум: дракон снова взлетал. Он жил за стенами, мы увидели, как он поднялся из-за них в небо и направился к северным границам, в противоположную от нас сторону. Это давало нам время, чтобы добраться до замка и спрятаться внутри.
– Он ведь не может забраться внутрь? – спросила я. – Дракон довольно крупный.
– Не должен, – успокоил меня Томас. – Есть по крайней мере один вход, где мы сможем укрыться.
У полуразрушенных стен стоял стойкий запах, напоминающий псарню. Я то и дело морщила нос, пытаясь привыкнуть, но не выходило. Повсюду были туши животных, скелеты с останками мяса, которые склевывали вороны или дочищали мухи, кое-где виднелись выжженные куски земли.
– Небо, ну и вонь!… – когда мы проходили мимо одной из стен, Томаса скрутило, но он все же сдержался. – Что может так пахнуть?…
– Драконье дерьмо? – предположила я, хотя на самом деле знала этот запах лучше, чем хотелось бы.
За стенами из-под костей не было видно земли, скелеты уже давно смешались между собой и сложились в дикую мостовую. Среди них ясно проглядывалось драконье лежбище, – взрытая яма с остатками чешуи и следами когтей. Проверять, что могло найтись на дне этой ямы, мы не стали.
Не стоило задерживаться на открытой местности ни одной лишней минуты, и мы поспешили к развалинам.
Скелет старинного замка возвышался над усеянном костями двором и напоминал скорее причудливую гору, чем творение человека, настолько он сливался с окружающим его пустырем.
Внутрь мы проникли через ход, напоминающий больше пещеру, внутри все сгнило, полы и стены устилала плесень, кое-где валялись осколки или кучи углей: какое-то время назад тут могли обитать бездомные.
Мы шли дальше по коридорам, Томас уверенно выбирал путь – он знал, куда хочет попасть, и я шла следом, не задавая вопросов
Поднявшись на несколько этажей, мы столкнулись с завалом. Я смогла расчистить путь с помощью пары взрывов, и перед нами открылся ход сквозь время. Если до сих пор мы видели запустенье и следы бродяг, то теперь нам открылась картина прошлого, застывшего почти двадцать лет назад. Разорванные гобелены, потемневшие картины, вросшие в камень ковры, сорванные с петель двери. Ничто не было тронуто.
Тишина в замке и застывшие скелеты будоражили воображение. Я видела, как люди с криками пытаются спастись, как их настигала смертоносная магия. Представляла колдуна, преследовавших их, его искаженное лицо, лихорадочные жесты.
В одном из коридоров нам попались останки женщины в истлевшем платье, под которыми виднелся крошечный черепок младенца. У меня сжалось горло, но Томас прошел мимо, даже не взглянув.
Сколько погибло, потеряло близких, сколько поломанных судеб… когда-то я сказала бы что тот, кто сотворил подобное, заслуживает жестокой казни. Способный на такое не должен жить.
Однако я ли та, кто может судить?
Томас проходил мимо застывших во времени сцен, рассказывающих об абсолютном зле, и ничто в нем даже не вздрагивало: свет, который он нес внутри себя всю жизнь, оберегал его сердце, как надежный щит.
Для меня же представшая перед нами тьма распускалась во всех своих оттенках, ведь я сама – убийца, чудовище, и на моих руках не меньше крови, чем на руках Эдвина. Глядя на скелеты, застывшие в последних попытках спастись, я видела не только их ужас. Я думала о том, кем чувствовала бы себя, если бы все это было моих рук дело.
Смогла бы я вернуться в ту залу и собственными руками оттереть пролитую мной же кровь с каждого из камней? Убрать хоть один труп, похоронить, как полагается, и хотя бы этим искупить отнятую жизнь?
Я знала, что нет, не смогла бы. И Эдвин не смог.
Если произошедшему нет места в твоей жизни, значит, нужно выбрать тот путь, где твое прошлое будет опытом, а не приговором. Это его слова. Эдвин никогда не говорил мне, чего он хотел до того, как смог выбраться из плена и вернуться в королевскую семью, но что-то подсказывало мне, что после детства взаперти вряд ли он мечтал провести жизнь отшельником. Считал он себя потерянным принцем или подающим большие надежды ученым, но после случившегося здесь он выбрал жизнь вдали от всего и вся, словно спасал мир от самого себя.
Я смотрела на разруху вокруг и понимала, что все это время она была внутри Эдвина. Куда бы он ни пошел, он знал, что сделал, помнил эти лица, и это жило в нем. Теперь для меня по-другому заиграли воспоминания о том, какое у него было лицо, когда он освободил замок от армии Ансельма, и толпа чествовала его. Только теперь я поняла, что означали для него те крики благодарности – что он все еще может стать кем-то еще кроме чудовища, разбившего сотни судеб и свою собственную.
Наконец, мы вышли в большую залу. Она чем-то напоминала приемную моего отца, еще можно было различить возвышающийся в конце нее трон, проглядывался даже ковер, теперь почти сросшийся с камнем. Железные светильники и канделябры проржавели, но оставались целы.
