Доктор хотел избавиться от подозрений, что, как в случае с Мэгги и Кейт Фокс, причиной феномена Лайм-стрит послужил детский розыгрыш. В качестве предосторожности слуг отправляли в кино или по своим комнатам на время сеансов, а Джона закрывали в его комнате, хотя никто не потрудился защитить его от потусторонних звуков. Когда Уолтер был активен, стук, шепот, грохот мебели и последующие крики Алека пугали ребенка. Однажды Джон слышал, как с яростным хрустом ломается дерево. На следующее утро он обнаружил остатки кабинки медиума и понял, что это работа его матери.
Тревога Джона росла по мере того, как продолжались сеансы. В конце концов друзья Крэндонов намекнули им, что Лайм-стрит, превращавшаяся в новую Мекку паранормальных исследований, стала не лучшим местом для ребенка. Доктор, которому нравилась идея старых школ-пансионов, решил, что Джону подойдет Эндовер, куда его и направили. Но Джон и Мина остались близки, и сын беспокоился о ее состоянии. Доктор Крэндон, акушер и гинеколог, не был врачом Мины, когда родился ее сын; он так и не перерезал пуповину, связывающую ее с Джоном.
Дети Ричардсонов были старше и куда меньше боялись призраков, чем Джон, и потому иногда посещали собрания Крэндонов. Они на всю жизнь запомнили то, что видели. Началось все с широкой улыбки Ногуччи, приветствовавшего Ричардсонов у парадного входа. Затем дворецкий провел семейство по темному коридору и вверх по скрипучей лестнице. Миновав лестничный пролет, дети заметили «виктролу» – фонограф, который так часто заколдовывал Уолтер. Затем их привели в библиотеку и познакомили с гостями, с которыми им придется держаться за руки. Вечеринки перед сеансом проходили в теплом простом помещении, украшенном картинами маринистов и полном людей с такими титулами, как «судья», «доктор» и «капитан». Доктор Крэндон держался в углу, общаясь с одним из приехавших в гости знаменитых европейцев. А у камина гостей развлекала очаровательная медиум; в одной руке она держала сигарету, а в другой – ручку, которой осуществляла автоматическое письмо.
Когда доктор подавал знак, гостей вели наверх. Там, в комнате для сеансов на четвертом этаже, исследователи под светом красной лампы проверяли свое оборудование и камеры, пока остальные рассаживались вокруг знаменитого стола. Скрипучий фонограф играл Венсана д’Энди или, уже под конец десятилетия, «Счастливые деньки» Джека Йеллена. Вскоре медиум уже громко посапывала, находясь в трансе. Выключался свет, и все ждали прибытия Уолтера.
«Я до сих пор не могу забыть его голос, – говорила позже Мэриэнн Ричардсон. – Хриплый мужской шепот». Юной девушке и ее родителям «Уолтер казался реальным человеком». Ричардсоны отметали вероятность того, что призрак мог быть фокусом медиума; напротив, для них это было реальное существо, их близкий друг и советчик. «Здравствуй, Уолтер», – хором говорили собравшиеся в кругу; и, едва устанавливался контакт, начиналось призрачное веселье.
«Он перемещался от одного участника к другому, слегка касаясь каждого, – воспоминала Мэриэнн. – Он вынимал у них из карманов вещи или клал их туда, да так ловко, что жертва розыгрыша никогда не замечала этого. Особенно он любил дразнить доктора Крэндона и иногда довольно сильно дергал его за волосы. Настрадавшийся шурин дергался, ругался, а потом кротко отвечал: “Спасибо, Уолтер”». И не только детям казалось странным, что доктор остается столь смиренным.
Когда 24 апреля Малкольм Берд вернулся на Лайм-стрит, «виктрола» играла «Нет бананов» Фрэнка Сильвера – глупую и прилипчивую мелодию, которую можно было в то время услышать где угодно. Для людей, открывших для себя Фрейда, в песне был скрытый смысл, поскольку часто шутили, что настоящие мужчины стали вымирающим видом. Как знаменитым воинам или путешественникам, Нью-Йорк устроил торжественную встречу ученому Альберту Эйнштейну. Берд из окна своего офиса наблюдал, как невысокий профессор-еврей сдержанно махал собравшейся на Бродвее толпе.
– Никогда в жизни не видел столько зануд, – шутил Уолтер. – О господи, и эти люди хотят общаться с мертвыми.
Ему нравилось говорить «о нас унизительные вещи», рассказывал Берд о диалоге между исследователями и призраком. Периодически Уолтер отпускал замечания о неряшливости ученых, об их дефектах слуха, неуклюжести и даже насмехался над их возрастом. В отличие от этих стариков, старший брат Мины «так и лучился энергией» и шутил, мол, в романтическом смысле он куда активнее любого из них. Один раз, когда Марджери не смогла призвать духа, он объяснил свое отсутствие так:
– Я водил свою девушку на ярмарку.
Очевидно, его юность, как и либидо, сохранились после смерти.
– Уолтер, когда ты пребываешь в покое, можешь ли ты окружить себя красотой и юностью? – спросил христианский пастор.
Остальные гости могли представить себе, как Уолтер подмигнул им, когда ответил:
– Когда я вижу красоту и юность, как я могу пребывать в покое? Мне ведь и пятидесяти-то еще нет.
