Уолтер говорил и более грубые вещи, но они не вошли в запись из соображений хорошего вкуса. «Уолтер знаком с распространенными ругательствами, – сообщал Берд. – И некоторыми весьма изощренными бранными словечками». Медиум в трансе тоже могла быть не менее вульгарной. В состоянии одержимости Уолтером она говорила и делала такое, что не сошло бы с рук женщине в этом городе мужчин, где женщинам нельзя было заходить в большинство нелегальных питейных заведений и заседать в суде присяжных. Светская дама не должна ругаться и курить, и в то же время Марджери, которая, предположительно, пребывала без сознания, передавала слова духа-хулигана с прокуренным голосом.
Одной из наиболее забавных особенностей сеанса были перебранки между Уолтером и доктором Крэндоном, который старался контролировать происходящее, словно операцию в городской больнице Бостона. Но Марджери при помощи своего брата всегда могла взять над ним верх. В постоянный репертуар призрака входила шуточка с шестом: он доставал шест из кабинки медиума и тыкал им в плечо Роя. Во время одного из сеансов доктора толкнули, шлепнули, погладили по голове и даже, по его собственным словам, «ударили ногой в лицо». Спасибо, Уолтер. В другой раз Ричардсоны отметили, что «большая мускулистая рука» опустилась на голову доктора, взлохматив ему волосы. Вследствие этого, по его словам, он «оказался так близко к истерике, как может себе позволить профессионал».
Уолтера Стинсона называли «настоящим мужчиной», «большим боссом»; и когда в комнате для сеансов слышался стук, он не был результатом действий маленьких девочек, как в случае сестер Фокс, а «телеплазмической материализацией его крепкой руки». Он не только главенствовал на сеансах; иногда его присутствие ощущалось и в спальне Крэндонов.
Однажды, когда доктор Крэндон и его жена лежали в постели, они услышали «частый стук», который был громче, чем в комнате для сеансов. Звук шел от пола, стен, потолка, телефона, как писал впоследствии Рой своему отцу. Балдахин кровати порвался, а стул, стоявший в пяти футах от пары, придвинулся ближе. Комната заскрипела и затряслась. Стул из красного дерева перевернулся, «повсюду разбросав одежду Марджери». Когда включили свет, было слышно лишь несколько стуков. После того как доктор снова его выключил, все проявления начались снова. Заскрипели пружины матраса, и возникло ощущение, что бесформенное тело выбирается из-под кровати, «а затем ножка кровати оторвалась от пола».
«Все это отнюдь не принесло нам приятных впечатлений», – писал доктор. Впрочем, обычно проявления медиумизма Мины были куда менее ужасными. Духи принесли на Лайм-стрит атмосферу веселья и чудес.
Спасибо, Уолтер.
Прошлым вечером присутствовали четверо членов комиссии; контроль был безупречен; все феномены наблюдались ясно.
Когда Малкольм Берд стоял вне круга и смотрел, как медиум располагается в своей черной кабинке, открытой с передней стороны, он ощущал настороженность, исходящую от группы, все еще винившей его за произошедшее в прошлом ноябре, когда в комнату для сеансов проникла враждебная сущность. Берд думал о том, не повторится ли на этот раз то же самое? Марджери явно могла поразить своих друзей и привести в замешательство нескольких психологов из университета; она могла впечатлить нескольких европейских экспертов, в основном преклонного возраста; но когда дело дошло до сеансов в присутствии представителей «В мире науки», не начнутся ли вновь сеансы-пустышки, за которые она будет винить какую-нибудь чертовщину?
Одиннадцатого апреля, вскоре после того как в комнате погас свет, Берд получил ответ на этот вопрос. Демонстрация началась с трубного свиста призрака – подобного звука Берд никогда в жизни еще не слышал. Впоследствии он узнал, что Уолтер передавал свистом различной тональности мириады разных эмоций – удовольствие, скорбь, удивление, скуку, гнев. Различным тоном свиста он приветствовал каждого присутствующего, а затухающая нота сообщала о его уходе. Вместо свиста Уолтер в последнее время оповещал о появлении отдаленным йодлем, но сегодня он прибыл с шумом – свистя под аккомпанемент неистового саксофона из фонографа.
