— Значит, уехали… — Пробормотал себе под нос Григорий Сидоров, которого, впрочем, все обычно звали просто Гришкой. Несмотря на то, что за последние месяцы парень порядочно вытянулся и окреп, благодаря неостановимому как само время процессу взросления, тщательно распланированным наставниками физическим нагрузкам и неожиданно щедрым харчам, которые подавали в церковном приюте на завтрак, обед и ужин, любому было бы ясно — этот человек еще совсем недавно был ребенком, а потому не заслуживает зваться полноценным мужчиной…Хотя уголовную ответственность сей юноша уже может нести как взрослый и при необходимости будет отправлен судом хоть на каторгу, хоть на виселицу. Или окажется забритым в солдаты. Да и вообще у некоторых молодых да ранних, которых оженили родительской волей или по залету, в эту пору уже двое-трое своих собственных ребятишек пеленки пачкают, а может, вообще по лавкам скачут. — Эх, плакало моё свидание с Катькой…И с таким трудом выбитая скидка на залежалый товар, который уже вот-вот начнет портиться, тоже плакала…Похоже, мясо нам теперь придется видеть только в супе и по большим церковным праздникам вроде окончания поста…
— Радуйся, что хоть там его видеть будем, — буркнул его приятель по фамилии Иванов, что не стал заходить внутрь лавки. Блондин, чьи родители были рыбаками и пали от рук японских солдат, решивших отобрать у тех и лодки, и сети, и жизни заодно, всегда старался поддерживать оптимизм в их маленькой компании сирот. Однако сейчас было заметно — улыбается он скорее по привычке, через силу. — С учетом того, как на продукты цены выросли из-за войны, тут бы хоть от голода пухнуть не начать…
— А я вот не понимаю, — почесал в затылке Петров, внимательно зыркая то вправо то влево из-под густых черных бровей и зябко ежась. Его мама была холопкой родом откуда-то с южных границ Возрожденной Российской Империи и порядочно попутешествовала по стране вместе со своими постоянно меняющимися хозяевами и малолетним сыном, прежде чем буквально за пару недель сгореть от лихорадки. Вероятно, тоже самое должно было случиться и с её ребенком, который тоже заболел…Но отнесенный в государственную лечебницу мальчик выжил. И оказался никому кроме сердобольных монахов не нужен, поскольку его владелец решил, что дешевле отказаться от раба в пользу церкви, чем счет за его лечение оплачивать. — Почему у нас-то цены на жратву растут, если тут посевов никто не разорял, поскольку и посевов как таковых нет? Те поля, которые есть, нужны скорее чтобы к стенам ни одна тварь под прикрытием деревьев не подкралась, чем для реальной пользы. Люди же живут охотой, рыбалкой и огородиками мелкими что хозяева восстановили давно…
— Ну, местные этим может и живут, но дичи в окрестных лесах уже даже им не хватает, за ней аж черти куда топать приходится. А всякие пришлые вроде нас питаются чем подешевле, хлебом например…Только вот муку-то для него доставляют как раз оттуда, где англичане с османами резвились, а крестьяне либо бежали из своих деревень и потому сеять и жать не могли, либо оказались в рабстве и теперь батрачат на хозяев где-то далеко, либо вообще погибли. — Тяжело вздохнув и пнув грубым деревянным ботинком подтаявший сугроб у крыльца мясной лавки, Сидоров понуро отправился в сторону церковного приюта, перепрыгивая через регулярно встречающиеся лужицы, покрытые тонкой корочкой льда. Если бы не покрывающий улицы Буряного слой камня, то им бы пришлось продираться через непролазную грязь, а так — ничего страшного даже несмотря на все старания матушки-природы. Погода стояла такая, что за одни сутки снег мог выпасть, растаять, замерзнуть и опять растаять…Впрочем, ничего действительно удивительного в этом местные жители не видели. В Сибири подобное бывало периодически: осенью и весной. А иногда, в особо холодные и неприятные для людей годы, даже летом. — Да еще демоны эти и всякая прочая пакость, что непонятно из каких щелей лезет…Трудно в таких условиях хлеб растить. И рыбаки с охотниками теперь возвращаются без добычи в два-три раза чаще, чем раньше. Или не возвращаются вообще…
