На некоторое время троица воспитанников сиротского приюта умолкли, каждый думая о своем. Вот только если Иванов и Петров, скорее всего, с тоской вспомнали слегка заветренные копчености, на которых еще и плесени как таковой появиться не успело, то Сидоров думал совсем о другом. О девушке. Очень удивительной девушке с очень красивым голосом, а также гладкой кожей, сияющими каким-то внутренним светом глазами, пухлыми алыми губами, грацией кошки и нечеловеческой силищей. Впрочем, последние два своих качества Екатерина, если конечно это было её настоящее имя, старалась прятать ото всех. Причем удавалось ей вполне неплохо. Даже сам Гришка мог бы ничего не заметить, если бы не перевернул один раз прилавок, заваленный колбасами, беконом, грудинкой и парочкой тяжелых окороков…За что ему потом пришлось долго извиняться и даже оказаться неплохо так побитым, ибо красавица не поверила, что это была лишь досадная случайность. И правильно сделала. Обладатель рыжих волос и многочисленных веснушек специально толкнул ту груду мяса прямо на пол, который из-за прилипшего к обуви снега будет грязным, сколько его не чисть. Впрочем, платить за испорченный товар или помогать с его приведением в порядок ему тогда не пришлось. Поскольку падающие копчености оказались вовремя пойманы. Все двадцать с лишним штук. В том числе и два массивных окорока, которые кто-то с телосложением Екатерины определенно не мог удержать парой тонких изящных пальчиков.
— Все сходится. Этих женщин в мясной лавке было трое, каждая невысокая и изящная. И тех вроде бы тоже женщин, причем таких же миниатюрных, кто ворвался в подвал, где демоны чуть не устроили прорыв и почти успели побаловать себя юным сиротским мясом, тоже трое было. — Размышлял бывший уличный воришка, а ныне подающий большие надежды воспитанник сиротского приюта при церкви. Скорее всего, он бы подавал надежды еще большие и давно стал бы официальным послушником, если бы рассказал святым отцам о своих выводах…Но его особо никто о произошедшем тогда и не расспрашивал, поскольку в оборот взяли наставника сопровождавшего группу подростков. Вдобавок в тот злосчастный день Гришка очнулся самым последним. Те, кто расправился с суккубой и её то ли призывателем, а то ли приспешником, усыпили Григория надежно. Усыпили, а не убили, хотя он видел их. И потому бывший уличный воришка молчал. Из чувства благодарности. А также самосохранения, ведь те, кто выпотрошил не самую слабую демоницу легко и небрежно, его бы вообще могли в единый миг тонкой стружкой настрогать. Ну и не сильно-то он любил монахов, которые бывшему карманнику первое дело прописывали розги, чтение молитв и прочие показания чаще чем всем остальным, причем нередко абсолютно безосновательно и незаслуженно. Так, для порядку…- Все трое уехали вчера. Не ставя никого в известность и за один день, ибо позавчера вечером мы еще с Катькой у речки целовались…И большая часть Полозьевых куда-то слиняла тем же днем. Вместе с ними, не иначе. После того как прибыл и убыл корабль от Коробейникова, набитый сокровищами, которые в Индии этот чернокнижник награбил…
Тяжелый и плотный снежок, внутри которого была коварно спрятана прочная ледышка, влетел ему точно в лоб, самым радикальным образом прерывая выстраивание логических цепочек. И вообще чуть не сбивая с ног и оставляя о себе на память не только боль, но и здоровенную кровоточащую ссадину.
— Эй, вы, голыдьба беспризорная! — Обратился к троице воспитанников сиротского приюта парень лишь лет на пять их старше, бывший явно не местным. Слишком большая для его роста и то же время слишком залатанная в дюжине мест сразу одежда, слишком неаккуратные шрамы на лице, которые бы в Буряном ему подправил чуть ли не любой санитар по первой просьбе, слишком большой нож на поясе в слишком изукрашенных дешевым бисером ножнах…Причем примерно в таком же стиле был одет еще десяток юношей, окружавших своего заводилу, и ни одного знакомого лица в этой толпе не было. — Вы почему это ходите без спроса по нашей улице? За такое платить надобно…
— Опять банда каких-то крыс с пароходом приехала, разнюхала, кто тут самый беззащитный и думает, что они тут могут стать главными падальщиками подворотен и помоек, — вздохнул Петров, разочарованно качая головой… И не глядя отбивая еще один снежок, также нафаршированный тяжелым и прочным куском льда. Подобным снарядом, если правильно попасть, вполне можно было бы выбить глаз или проломить височную кость. — Эй, убогие, вы бы прежде чем рот на кого попало разевать навели бы справки. Наш приют — он не для певчих мальчиков или сидящих по конторкам дьячков, он для будущих воинов церкви. И вы бы передохли как вши в бане, если бы вас хоть пару дней гоняли также, как нас!
