– Ортолан будто бы обвинил в смерти ученика все руководство Риссберга, разбушевался, и от злости хватил его удар. Он был действительно древний, много лет страдал повышенным артериальным давлением, не была тайной и его зависимость от фисштеха, а фисштех с повышенным давлением – это гремучая смесь. Но видимо, что-то там и впрямь было, ибо в Риссберге случились серьезные кадровые перестановки. Там еще перед смертью Ортолана дошло до конфликта, и среди прочих заставили уйти Алгернона Гвенкампа, более известного как Пинетти. Его ты должен помнить. Ибо если там кто и был достоин этого, то именно он.
– Факт.
– Смерть Ортолана, – Коралл смерила его внимательным взглядом, – вызвала быструю реакцию Капитула, до сведения которого уже раньше дошли некие тревожные известия относительно фокусов покойника и его ученика. Что любопытно, а в наше время особенно показательно, лавину вызвал один маленький камешек. Ничего не значащий человек с земли, какой-то слишком старательный шериф или констебль. Он заставил действовать своего начальника, бейлифа из Горс Велена. Бейлиф передал обвинения выше, и так, ступенька за ступенькой, вопрос попал на рассмотрение королевского совета, а оттуда в Капитул. Чтобы не тянуть: определили виноватых в халатности и недосмотре. От управления отстранили Бируту Икарти, она вернулась в академию, в Аретузу. Ушли Аксель Рябой и Сандоваль. Остался в должности Зангенис, снискавший милость Капитула тем, что донес на всех остальных и свалил на них всю вину. И что ты на это скажешь? Может, у тебя есть что мне сказать?
– А что я мог бы тут сказать? Это ваши дела. И ваши скандалы.
– Скандалы, вспыхивающие в Риссберге вскоре после твоего туда визита.
– Ты переоцениваешь меня, Коралл. И мои способности влияния.
– Я никогда ничего не переоцениваю. И редко недооцениваю.
– Мозаик и Лютик вот-вот вернутся, – он посмотрел ей в глаза, в упор. – И ты не просто так велела им уйти. Скажи же, наконец, в чем дело.
Она выдержала его взгляд.
– Ты хорошо понимаешь, в чем дело, – ответила она. – Так что не оскорбляй мой ум, демонстративно занижая свой. Ты не был у меня больше месяца. Нет, не подумай, что я хочу слезливой мелодрамы или пафосно-сентиментальных жестов. Об отношениях, которые заканчиваются, я хочу сохранить только приятные воспоминания.
– Ты, кажется, использовала слово «отношения»? Воистину поражает глубина значений этого понятия.
– Только, – она пропустила мимо ушей его слова, а взгляд не опустила, – приятные воспоминания. Не знаю, как в твоем случае, но, если говорить обо мне, что же, честно скажу, с этим не слишком хорошо. Стоило бы, думаю, приложить в этом направлении кое-какие усилия. Думаю, что много даже и не нужно. Ну так, что-нибудь мелкое, но милое, такой приятный заключительный аккорд. Что-нибудь, что оставит приятное воспоминание. Найдешь в себе смелость на что-то подобное? Навестишь меня?
Он не успел ответить. Начал оглушительно бить колокол на кампаниле, ударил десять раз. Потом прозвучали трубы, громкие, металлические и слегка сбивающиеся с ритма фанфары. Сине-красные гвардейцы разделили толпу гостей, освобождая проход. Под портиком у входа во дворец показался гофмаршал, с золотой цепью на шее и со здоровенным, словно оглобля, церемониальным посохом в руке. За гофмаршалом шли герольды, за герольдами сенешали. За сенешалями же, в соболином колпаке на голове и со скипетром в руке, вышагивал собственной костлявой и жилистой персоной Белогун, король Керака. Рядом с ним шла тощенькая блондиночка в вуальке, которая могла быть исключительно королевской избранницей, а в самом ближайшем будущем – супругой и королевой. На блондиночке было снежно-белое платье и бриллианты, причем последние скорее в избытке, скорее без вкуса и скорее претенциозно. Так же, как и король, она несла на плечах горностаевую мантию, поддерживаемую пажами.
За королевской четой, однако через красноречивые полтора десятка шагов после поддерживающих мантии пажей, двигалась королевская семья. Был там, разумеется, Эгмунд, а рядом с ним кто-то светлый, будто альбинос; это мог быть лишь его брат, Ксандер. Вслед за братьями шли остальные кровные родственники, несколько мужчин и несколько женщин, плюс еще несколько детей и подростков, очевидно, потомство как законное, так и внебрачное.
Миновав кланяющихся гостей и глубоко приседающих дам, королевский кортеж добрался до цели, которой был помост, отчасти напоминающий эшафот. На помосте, сверху накрытом балдахином, а с боков прикрытом гобеленами, были установлены два трона. На них и уселись король со своей невестой. Остальной части семьи было велено стоять.
