— Просто зови… кому надо, тот услышит.
И я закрываю глаза.
Кто бы знал, до чего же это сложно… я никогда не звала на помощь. И не просила о ней. Наверное, знала, что не помогут. Но теперь… губы будто склеило. Но я разлепила их. И закричала.
Громко-громко.
Как только могла.
Он первым шагнул в круг, воин в алом плаще. Еще молодой, моложе себя того, встреченного мною. И волосы светлые. Взгляд ясный. На голове не шлем, а тонкая полоса металла, донельзя похожая на корону.
Корона и есть.
Я понимаю это. Как и то, что он носил её по праву. А потом что? Уступил? Отдал? Ушел туда, где сила и умения его нужнее? Спросить бы… но не спрошу.
Кивок-поклон.
Рука на мече.
— Я пришел, — говорит он. — Спасибо.
— За что?
— За шанс…
— Возможность, — голос девочки в богатых одеждах почти неслышим. Но сама она встает подле. И я вижу каждую жемчужину на сложном её уборе. — Я… я хочу их увидеть. Отца, братьев… это ведь я виновата, что… получилось так!
Она вглядывается в кипящую бурю.
— Я не хотела…
А из-за черты выходят…
Мама?
И отец.
За руки держатся. И снова смотрят друг на друга. А потом на меня. Какие они… красивые в своей любви. И наверное, я им завидую.
Немного.
Дед?
Он тоже?
— Имею право, — ворчит он, встряхиваясь, и я вижу, как его окутывает знакомый золотистый свет. Он, правда, какой-то рваный, неровный, будто золото это тронуто ржавчиной.
Золото не может ржаветь?
Но я же вижу. И еще знаю, что он сам виной… гордыня — тоже грех.
А следом из тьмы выходит паренек, такой вот…
— Федор? — я знаю ответ. И он кивает. Улыбается. И прикладывает палец к губам, мол, молчи. А потом все же касается меня, и это прикосновение обжигает силой. В нем она светлая и чистая.
По белой же стене ползут новые трещины.
Лица…
Лица…
Все же их, мертвых, злых, больше… а мы вот…
— Инте-р-р-ресно… — мурчит разноцветная кошка, выходя из ниоткуда. Только кошкам подобное дано. Она садится и начинает умывать морду, чтобы в следующее мгновенье превратиться в женщину.
Доспех?
Из вороньих перьев? Верю… она грозна, и призраки на мгновенье отступают, когда она встает между ними и мной. А рядом…
— Матушка, в вашем возрасте надо бы себя поберечь…
— Поговори у меня еще, бестолковый мальчишка…
— Надо же, какие у вас знакомства, — тихо произносит Поздняков.
— Это дед. По отцу. И прабабушка, — я отвечаю тоже шепотом.
— Что ж, тогда героическая смерть, возможно, не будет совсем уж бессмысленной.
Некромант, чтоб его. Оптимизм так и рвется в люди.
— Я не хочу умирать!
— А кто хочет-то? — Поздняков меланхолично пожимает плечами.
Брюок обернулся и, нахмурившись, одарил Позднякова взглядом, от которого у нормального человека появились бы мысли о бренности бытия и необходимости в срочном порядке посетить нотариуса. Или душеприказчика… но у нормального.
Завещание, подозреваю, Поздняков составил давно. А потому лишь поклонился.
— Недоброго вам дня, — сказал он с улыбочкой. — Но рад встрече, поскольку…
А дед мой… дед мой переменился. Джинсы драные? Футболка? Он развел руки, и те покрылись перьями, которые сложились узором. И вот уже между зверем из душ и тумана встал воин в черном доспехе.
Два воина.
Щит.
Меч…
— Я знал, что дождусь своей битвы… — эти слова потонули в шелесте. И туманный змей поднялся, чтобы выдохнуть…
Души.
Белые.
Ледяные, что стрелы. Замерзшие здесь, стянутые потусторонним местным льдом. Они устремились, чтобы сгореть в пламени креста.
— Вот так и стой, — велел некромант, удержав меня, ибо удар душ был настолько силен, что я покачнулась. — И держись…
Его сила окутала меня. Но больше она не была тягучей или темной, удушающей и вовсе казалась почти родною.
— Тяни, девочка, бери, сколько надо, только держись… от меня… от них… — он заговорил ласково. А я… я стояла. — Сейчас эту глыбину живенько расколют, а по одиночке ты им упокой дашь… так что просто держись.
Что я еще могла-то сделать?
Держать крест.
Огонь.
И отпускать души, которые спешили пробиться ко мне… и смотреть, как танцует Мёдб. Брюок кружит, рисуя мечом узоры на тумане, уворачивается, уходя от ударов… и добавляется к ним отец, который больше не тень. Воет воздух, рассекаемым мечом воина в алом плаще.
А матушка становится рядом, а я вижу тот свет, о котором говорила Мёдб. Такой знакомый… он есть у дядюшки, только куда слабее. Но я беру. Свет и силу. Её. И остальных. Этого света много, но все одно недостаточно. Их слишком много.
Меж женщина в черных доспехах издает протяжный крик и, оттолкнувшись от земли, расправляет крылья. Она оборачивается вороном.
И вороньей стаей.
И меня оглушает шелест крыльев. Птиц так много, что небо становится черным, с прозеленью. Цвета крыльев. Цвета… рода.
— Эпичненько, — Поздняков смеется, только от смеха у него кровь из носа идет. Тоже черная. И я тянусь, чтобы вытереть, но некромант шарахается. И я вспоминаю, что у меня руки в огне.
В том огне, на который летят, чтобы сгореть, души…
И змея больше нет.
Есть снова белесая круговерть. Огонь.
Сила.
