— …да, я поступил неправильно, признаю, — в этом голосе мне слышится шелест змеиной чешуи. — Но и ты пойми. Ты знаешь, какие у нас сложности с детьми… мой род, считай, оборвался. Я не мог рисковать. Умом понимал, но…
— Змеевы камни? Сам?
— Чем могу.
— Думаешь, поможет?
— В них сила праотца, а он её от самой земли черпает. Ты ж сам говорил, что девчонка силы тянет так, что вас не хватает. Вон, внучок твой того и гляди к богам отправится.
Лют?
Как…
— Так что пусть лучше от них берет.
— Ты ж хранил их сколько…
— Вот и дохранился. Видишь, пригодились…
Змеевы камни? У меня они тоже есть. Там, дома… лежат. Надо бы сказать, чтобы принесли.
— Ты… тоже там был ведь, — продолжает отец Дивьяна. — Не говори, что это видения, галлюцинации и психомоторное перевозбуждение вследствие чего-то там…
Экий диагноз интересный. Главное, что позволяет как-то объяснить случившееся с точки зрения современной науки с медициной.
— А раз так, то должен понимать… спросится. За неотданные долги. И лучше пусть с меня, чем с моего сына или его детей… и предки опять же. Боги. Боги видят. Знают. И не надо, чтоб видели неблагодарного. Или труса. Так что… змеевы камни, они, конечно, ценны, да не ценнее жизни. Пусть берет.
Я их чувствую даже.
На груди.
Горячие такие, словно искорки. Но тепло их мешает уйти туда, где хорошо и спокойно. Вот зачем он так со мной? От внезапной обиды хочется плакать и желание столь сильное, что я почти ускользаю.
Туда.
Я не хочу возвращаться, а все одно…
Серое-серое. Какое серое. Только сейчас не выглядит оно мрачным, скорее наоборот уж. Нарядная серость? Отчего бы и нет.
Ощущение, что того и гляди солнце высунется.
Но это уже будет право слово, чересчур.
Тропа.
И я иду… к дубу. Ветви у него могучие, покачиваются под тяжестью небес. Корни. Родник. Все знакомо. Я огляделась и присела.
Интересно, это значит, что я уже умерла? Или все еще так сказать, в процессе?
— Пришла? — на сей раз она как-то ниже. И обыкновенней, что ли? Живее? Не знаю, как это описать. Человечней? Нисколько. Человеческого в её лице по-прежнему мало. И глаза разноцветные. Один еще больше побелел, второй — потемнел почти до черноты.
— Пришла, — говорю. — Извини, что припозднилась. Не отпускают.
— Вижу.
И я вижу. Нити от меня тянутся и уходят в сизую зыбь, которая тут вместо воздуха.
— И что теперь? Обрывать?
— Чтоб так просто было…
— У нас ведь получилось? Дверь открыть… отпустить… что с ними стало? С князем, с ведьмой…
— То, что должно. Обрели покой.
Грустно.
И… да, наверное, так правильнее. Но все одно грустно.
— Им давно было время уйти, — мягко говорит богиня, присаживаясь на корень дуба. И тот поднимается, чтобы ей удобнее было.
— Как и моим родителям, да? Я ведь видела их. И не только… все, кто… случилось.
— Нити запутались, а теперь распутались.
— А раньше? Почему раньше не получалось. Если нужно было просто… дверь открыть и отпустить…
— Просто? — она рассмеялась громко так, и на смех её из серой земли поднялись цветы. Вовсе даже не кладбищенские лютики. Иные. Кажется, клевер. И вот вязель разноцветный, который здесь совсем даже не разноцветный. Яснотка, на крапиву так похожая. Незабудки друг к другу жмутся. — Разве просто, ведьма Любомира?
Я задумалась.
Отворить дверь… и дальше? У меня в руках был крест. Тот, оставленный когда-то в корнях дуба. И еще дар от богини, такой своевременный, такой полезный.
За мной стояли те, кто…
И на зов тоже явились.
— Дверь можно было открыть. И выпустить их, запертых, но…
— Они бы не выжили? Те, кто открывает эту дверь?
— Да.
— И с крестом тоже?
— Он принадлежит не этому месту, не этой земле, — серьезно ответила богиня. — Это как если бы твой родич взял… не знаю, Сварожью слезу.
И снова смерть.
И там. И тут. А я вот жива. Стечение обстоятельств?
— Мир, — говорю. — Да? Он все… он ведь не разумен.
— Мир создал тот, кто стоит выше меня. И не мне судить, разумен ли мир или нет. Я знаю лишь, что в нем, как и в любом из вас, есть частица Творца.
Душа.
У мира тоже есть душа. И мне хочется улыбаться. И… почему бы и нет? Почему бы не подумать, что мир создал меня такую вот, нынешнюю, чтобы убрать давнюю занозу, чтобы… вскрыть гнойники и вычистить раны. Измениться. Восстановиться.
И для того связал во мне столько всего.
Разная кровь.
Разный путь.
— Хорошо, что получилось, — сказала я, вздохнув. — А дальше-то что? Мне с тобой идти? Или возвращаться.
— Не знаю, — богиня смотрела серьезно. — Я могу забрать твою душу. Но её держат так крепко, что с нею заберу и иные. Но и просто отпустить я тебя не могу. Ты одной ногой в моих владениях…
— Тогда как?
— Я могу, сестра… — я сразу узнала его. Как не узнать, пусть даже не в Змеином обличье он, но все одно… волос темен, кожа смугла, и наряд старинный, богатый. Золото блестит на руках, золото — на шитье. Да и сам он весь — золото. — Мои дети крепко ей задолжали…
— Он отплатился, — говорю. — Камни отдал. Змеиные. Я верну, если вдруг… очнусь.
Полоз смеется.
И смех у него такой вот, и сам он такой… меня просто накрывает вдруг с головой да так, что дыхание перехватывает.
