— Хороша, дева… пойдешь со мной? — вкрадчиво интересуется Полоз. — Давно уж опустели чертоги, а тяжко одному. Я подарю тебе палаты каменные. Хочешь, яхонтовые, хочешь — лалами украшенные или каменьями зелеными? Любые… в золото одену… и наверх выпускать стану. Иногда.
И понимаю, отчего шли за ним, про себя позабывши.
Понимаю. И качаю головой.
— Извини, — говорю. — Ты всем хорош… и любая была бы рада… но… мое сердце несвободно. А так оно не честно.
И Полоз снова смеется.
— Добре, — говорит он. — Раз так, то вот…
Он выдирает волосок и кидает мне на руку, а волосок сворачивается знакомою змейкой.
— И жизни я ей даю, — говорит. — В твою чашу, сестра. После сочтемся.
— И от меня возьми…
Ведьма тоже выходит, кланяется низко. Та самая, что поила меня заговоренной водой.
— Чтоб род наш не оборвался… ослабел он, оскудел. Но теперь, может, и вернется все, как должно.
— И мы, — эти двое выступают, держась за руки. Упырица и… оборотень? Пожалуй… а я ведь знаю, кто это! И главное, что-то сразу приходит понимание, что не все было так просто в давней той истории.
Украли невесту на пути к жениху?
На эту невесту глядя, не скажешь, что она несчастна. Напротив… скорее уж не очень-то ей к жениху, отцом избранному, и хотелось. А этот вот, рыжий и наглый, с кошачьими глазами, на Зара разительно похожий, куда как милее сердцу стал.
И она понимает, что я понимаю.
Улыбается лукаво…
А вот и князь. Тот, первый, что получил эти земли. Он кланяется…
Жизнь? Они все мертвы, как они могут…
— И от моего возьми, — а в сарафане эта женщина совсем даже не грозна, скорее уж в ней чуется сила, но та, поющая, живая сила весенней земли.
Мать Святы?
Скорее уж та, пра-пра-пра…
— За правнучку спасибо… и Марку скажи, что нет на нем вины. И чтоб дурить не думал, ему еще внуков растить надобно.
— Скажу, — говорю онемевшими зубами.
— И от меня… — эта дева даже не мрамор белый, нет, мрамор — камень теплый. Её же белизна иного толка — северная, ледяная. И смотреть-то на нее зябко.
Но я знаю, кто…
А она-то почему? Я-то…
— Правнучка моя, конечно, не особо умна, но шанс у нее будет… — ногти её отливают морозной синевой. Но в прикосновении теплые. — Скажи, что надобно сердце слушать, а не то, что эти вот навыдумывали… сердце узоры выкладывает.
И руку к груди приложила.
— Когда сердце слепо, то и остается, что чужие повторять… но у нее выйдет. Я мыслю. Если дурить не станет. А станет — скажи, что самолично явлюсь за косы оттаскаю.
Только и могу, что кивнуть.
— И мой дар прими, хозяйка врат, — эта женщина мне совсем незнакома. Но… яркий рыжий волос. И черты лица заостренные, тоже лисьи.
И вижу, что родом она издалека…
Кланяюсь. И отворачиваюсь, ибо я видела, как не стало Мёдб…
— Это была славная смерть, — говорит она мне. — Время моей внучки пришло. Но уйти без причины непросто…
— А душа… и мои родители, их души… и получается, что у вас тоже есть…
Это напрочь противоречит тому, что говорят.
В легендах.
— Конечно, — отвечает та, что сидит на корне. — Они ведь тоже дети Творца.
— Но люди…
Замолкаю. И понимаю. Да… мне ведь говорили. Люди. Боги. Сила и дар. И если так, то… просто вот… просто стереотипы, так?
И корни их уходят в далекое прошлое.
В мир, где люди боялись нелюдей. И воевали. И искали защиты. И желали быть в чем-то лучше… избранней. Впрочем, это желание не только людям свойственно.
— Те души, из города, и остальные, они ведь… не погибли? Верно? Если душа — это искра Творца, то… то она бессмертна, так? И даже ты не способна…
— Ограничить. Запереть. Пленить. Не уничтожить. А те… им больше не место в мире этом. Они ушли к отцу. И вернутся ли? Сюда? Куда-то еще? Не знаю… главное, что дверь открыта. И всё снова…
Так, как должно бы быть.
Я выдыхаю.
И встаю.
А еще… еще я, кажется, понимаю.
— Вас ведь не двое, — нельзя говорить такое богам, но и молчать я не в силах. — Есть только ты. А люди… люди видят. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь…
Она снова смеется.
И говорит:
— Иди уже… любопытная… пока нити еще держат.
А они держат.
Они стали еще прочнее, эти нити. И главное, что теперь я, пожалуй, впервые за все время, вижу дорогу назад. И иду. Сперва неспешно, но после меня вдруг переполняет легкость.
И я спешу.
Бегу.
Взлетаю. А затем все-таки призрачные крылья не выдерживают, и я падаю… падаю. Но падать совсем не страшно.
Жарко.
И в ухо дышат. От этого щекотно. Еще и сверху привалило чем-то… кем-то. На этот раз сил хватает, чтобы глаз открыть. Левый.
Но я уже и без того знаю, кто там дышит. Но рука-то затекла. И нога. И кажется, все тело тоже затекло. Я ерзаю, пытаясь как-то сменить позу, и Лют просыпается.
— Яна?
— А… ха…
Во рту сушь сухая, и голова чуть потрескивает, то ли от осознания собственной избранности и величия, то ли от избытка дури. Ну или вообще, сама по себе.
— Пить, — попросила я, и рука, придавливавшая меня к кровати, исчезла.
Пить дали.
Не воды — отвара… кажется, в нем была ромашка, и корень валерианы тоже чувствовался. Правильно. Пациента надо успокоить. Успокоенный пациент лечению не сопротивляется.
Девясил, куда без него.
И еще что-то, неразличимое.
— С-спасибо.
— Я позову…
