А то знаю я таких, сперва котиков недолюбливают, а потом кричат, что их обманули и все такое. Нет уж, если играть, то так, чтобы не переигрывать после.
— Разумно, — согласился Лют. — Девушка пока побудет нашей личной гостьей. Составит компанию моему деду.
— Не сбежит? — Буран чуть нахмурился. — А то потом опять ищи её…
— Не сбегу, — Стужа сложила руки на груди.
А Буран поинтересовался, ткнув пальцем в Зара.
— Ты ж понимаешь, что если чего, тебе за этого драного кошака идти. Будешь за ним лоток убирать.
Возмущенный мяв был ему ответом.
— Уж лучше с драным кошаком, чем с тем, кто за спиной сестру обхаживает. А потом с легкостью меняет её опять на невесту. Скажи, только честно, сколько бы я прожила после нашей свадьбы?
Буран не ответил.
Отвернулся.
— Тогда… не тяни, княжич.
— Часа, — вмешался Мир, — думаю, хватит, чтобы организовать все. Ограждение сдвинем. Людей оттесним. А места на площади хватит. Щиты?
— Поставлю, — Лют протянул руку Стуже. — Идем.
И мне тоже это сказал.
Добавил чуть тише:
— Яна, с тобой тоже поговорить хотят. По поводу картины.
Вот… не хватало головной боли-то.
— Мне уже начинать волноваться? — улыбка у меня получилась нервной.
— Уже? Поздно уже волноваться, — оптимистично ответил княжич. — Да и дед там будет.
Не успокоило. Вот совершенно.
Господин Поздняков, который и собирался поговорить со мной об искусстве, был человеком весьма объемным, причем большая часть этого объема приходилась на живот. Округлый, какой-то несуразно огромный, особенно по сравнению с вытянутой и чуть приплюснутой головой, тот возлежал на коленях. И серый не по погоде жаркий костюм лишь подчеркивал эту выдающуюся часть тела.
Господин Поздняков, точно опасаясь, что излишняя резкость повредит животу, двигался медленно и мягко, а для пущей надежности сцепил руки перед собой. Причем получалось, что ими он словно бы живот поддерживал.
— Доброго дня, — произнес он премрачно и поглядел на меня так, что мне бы раскаяться и усовеститься. Наверняка моя выходка оторвала господина Позднякова от дел важных и суеты не терпящих.
— Доброго дня, — вежливо ответила я, поняв, что ни раскаяния, ни угрызений совести не испытываю вот совершенно.
Взгляд у него мутный.
Нехороший взгляд.
И то, что при беседе присутствует князь, не может не радовать. Думаю, что не будь здесь князя, беседовали бы со мной совершенно иным тоном.
Вон, господин Поздняков на князя покосился. А тот слегка нахмурил брови.
— Госпожа…
— Ласточкина, — подсказала я. А то ж понятно, что человеку важному недосуг запоминать всяких там.
— Ласточкина, — повторила Поздняков медленно, явно пробуя имя на вкус. — Признаться… не ожидал… меня пригласили в качестве эксперта по магической составляющей, но ничего интересного… что может быть интересного на местечковых конкурсах живописи?
И скривился.
Мне даже обидно стало. Сразу и за всех. Девочки вон старались, а этот…
И князь услышал.
Запомнил.
Пусть виду не подал, но точно знаю — запомнил. У упырей память отличнейшая, как нам говорили.
— Извините, но я говорю, что думаю… и тут такое… такое… — мягкие ладошки чуть оторвались от живота. — Неожиданно. Да, да… весьма неожиданно… и любопытно. Кого вы собирались убить?
— Что? — мне показалось, что я ослышалась.
Но господин Поздняков спокойно, прежним, расслабленно-ленивым тоном повторил вопрос.
— Кого, госпожа Ласточкина, вы собирались убить своим творением?
— Никого.
— Но вы знали, что картина представляет опасность.
— Предполагала, — как-то разговор этот совсем не понравился.
— Тогда с какой целью написали её? Если не собирались никого убить?
— Ни с какой. То есть цель была одна. Участие в конкурсе. Я не умею рисовать. Совсем.
Он сделал вид, что не верит.
— И мне посоветовали взять особые краски, которые сами рисуют. Силой.
— Запечатление, — кивнул господин Поздняков, и три его подбородка собрались складочками под четвертым. — Весьма своеобразная методика… многие профаны от искусства полагают, что главное — точность. Но точность — это к фотографии. Истинный художник запечатлевает эмоции! Впечатления.
— Вот… мне сказали, что нужно представить что-то, что впечатлило.
— И вы представили себе… это?
Он махнул рукой, указав на картину. То есть на нечто, прикрытое тонким полотном, вроде даже тем, которое Маверик набросил.
— Да.
— Почему?
— Потому что! — рявкнула я, чувствуя, что теряю терпение. — Тот пейзаж меня ну очень впечатлил! И вообще… я художник! Я так вижу!
— Вы сами говорили, что не умеете рисовать. Так какой из вас художник? — поинтересовался Поздняков вкрадчиво.
— Не умела. А теперь вот научилась!
— То есть, вы планируете и дальше… рисовать?
И блеск в глазах. И ощущение, что я весьма близко подошла к чему-то… к границе? А за ней что? Лучше не проверять.
— Такое — нет, — врать не стоит. Сдается мне, что вранье он почует.
— А какое?
— Понятия не имею. Мне пока хватило этого эксперимента. Да и не факт, что картина действительно опасна. Может… может, я преувеличила. И вообще это же просто картина! Нарисованная! Проклятий я точно не накладывала.
Он кивал.
Кивал.
А потом произнес:
— Живопись бывает разной.
