Рыжуха на лавку рядом с ним села, за руку держит, плечо ему гладит, а он дальше рассказывает:
–а хуже того, кажется, будто солнце какое во мне запуталось и наружу просится, а сил ему выбраться, все одно не хватает.
Рыжуха улыбается в ответ, встает и на стол ему указывает:
–Ты ляг, полежи, Тимофей Михалыч.
Он встал, прошел, уселся на стол с ногами, хотел что-то еще сказать, но Рыжуха его остановила:
–ты помолчи пока, полежи.
Взяла она его под плечи и сама на стол уложила, батюшка под ее руками и обмяк, ровно тесто на стол лег к ее движению податливый.
Рыжуха встала рядом, одну руку ему под копчик сунула, другую над животом держит. Глаза прикрыла и батюшке говорит:
–меня не зови, терпи. Если что заболит – запоминай, потом скажешь, когда сама спрошу.
–Да знаю ужо, – проворчал он.
–Вот и помолчи, раз знаешь.
Постояла Рыжуха так, перешла к батюшке в изголовье и руки уже у его макушки держит, едва волос седых касаясь.
Батюшка на столе лежит, шевелиться не смеет, ровно и на одеяло не давит. Что она делает он не знает. А чувствует он, как внутри его чахлого, измотанного житейской заботой тела, поднимается живая волна. И ходит та волна по нему светлая, своей охотой от ног к голове движима, только против охоты той его болезнь да старость навстречу болью встают. А волна не сдается. Волна в нем сильная и от того, от силы ее и удали больнее батюшке и страшнее становится. И такой ужас родится в нем, что мир не светел ему и не мил. Мучается батюшка, а Рыжуха ему сквозь тьму и муку голосом живым шепчет:
–ну что ж ты милок, ну потерпи, родной. Вспомни, как внучка впервой на руки взял, вспомни, как яблоня по весне просыпается. Вспоминай милок и держись за то.
Батюшка слышит и наказ исполнить старается. Трудно ему дело простое дается, да гляди и оно получается. Вроде и отпустило его, успокоило. Дыхание у него освободилось, стало сильным: на глубину пошло да наружу вырвалось. Снова на естество животное отхлынуло, и снова к небу поднялось. Что тот прибой на радужный призыв.
Рыжуха отошла, на дело своих рук любуется: волна внутри батюшки свободно течет. Границы тела он не чувствует, будто волна их светом расплавила и единая со всем миром в ладу колышется. Лежит батюшка, видит солнце внутри свободное, любуется им и вместе с солнцем по той волне движется. Ничего мирского, телесного в батюшке не осталось. Сознание и не в голове оказывается, а вот оно, по волне волной катится. Сами собой слова его сказались:
–А знаешь Рыжуха, думается мне, что может и нет судьбы нам назначенной, а есть только наша вина да ответственность и за себя, и за весь мир, нами самими созданный.
Батюшка тут очнулся и вдруг тихонько заплакал: слез и не видно, а точно ручьем текут – вроде им изнутри течь удобнее.
Рыжуха ничего ему не ответила, только погладила по голове, да обняла нежно так, словно не руки у ней, а крылья ангела.
Тут в окне заскреблось жутко, задергалось, зашумело. Смотрят Рыжуха с батюшкой, а к ним через форточку соболь лезет. Тот самый, сказать. Лезет да хрипло так мявкает и трещит, словно тетерев.
–Мур! Что ж ты растрещался на весь лес, напугал нас так! – Начала было Рыжуха соболю выговаривать, но Тимофей Михалыч ее остановил:
–Ты погоди, ругать-то его, смотри, видно случилось что.
–Правда случилось, батюшка, сам не свой наш Мур, – опомнилась Рыжуха.
Обулась она, схватила с крюка у двери малый рюкзак, на спину его приладила и быстро пошла во двор.
Мур выпрыгнул обратно на улицу, нетерпеливо кряхтя и треща, дождался ее наконец, проскользнул мимо шумящих людей, уводя Рыжуху следом за собой. Он потрусил в лес, вдоль большой дороги в сторону станции, примериваясь шагом к бестолковому движению нелепого человеческого тела Рыжухи, такого медленного и неповоротливого сейчас, когда надо лететь стремительно и ловко. Рыжуха подметила, беспокойство зверя и побежала. Побежала она быстро, сил на перед не экономя, а следом за ней со двора побежал и серый Черныш, наказав волчьей стае оставаться и сторожить дом. Все же очередь штука такая – она до своей поры добрая.
Вообще Матвеич к матерной магии склонности не имел. Вот только, если добрый конь под тобой на ровной дороге ни с того, ни с сего дыбом встанет, да тебя, отца родимого, со спины кидать затеет, тут разное с языка наружу вырвется.
Удержался Матвеич в седле. Белого коня своего от темного дела выправил. Может конечно и магия словесная подсобила, но больше конечно сноровка дала. Наездник Матвеич лихой да умелый. Черной статью и силой цельной сам на зверя похож. По звериному и коня прихватил. Повод Матвеич бросил, коленями в бока конские впился, одной рукой шею его схватил, другой жесткую гриву выкрутил. Коню и легче стало, понятнее, на чем упор делать и где мир в равновесии держится. А все ж сразу он не успокоился. Свечку до конца изображать закончил, да в обрат на конюшню в полный ход направился. Вроде как намекает Матвеичу ненавязчиво так: что хошь ты со мной хозяин делай, а в ту сторону не пойду и не проси.
