Невзрачным листьям, собранным на прогулках, предстояло превратиться в уникальные снадобья и настойки. В их изготовлении особенно преуспела Гуля. Девушка подолгу засиживалась за старыми сборниками рецептов, которые в изобилии хранились в библиотеке. Часть записей совсем посветлела от времени, другие были исправлены или вовсе зачеркнуты чьей-то решительной рукой и сверху надписаны заметками из серии «полная чушь», «убьет только моль», «вместо кислицы можно положить листья земляники – выйдет то же самое, но приятнее на вкус». Гуля аккуратно переписывала рецепты в толстую тетрадь, иногда добавляя на полях заметки и от себя.
Фейм проводила бесконечные часы в медитации. Её интересовало всё, что можно было откопать об экстрасенсорике и воздействии на других людей и предметы силой собственной мысли. Фейм говорила, что слишком ленива для поиска ингредиентов и приготовления зелий снадобий, а вот то, что требует особой концентрации дается ей очень легко. Не сразу, но дело пошло. Под тяжелым взором девушки осторожно перелистывались страницы книг, негромко щелкал выключатель, доводя остальных до бешенства постоянным морганием света, легко дрожали в серванте блюдца. Особую радость, однако, Фейм доставляли эксперименты над окружающими людьми. Ей ничего не стоило сказать продавщице в магазине:
– Ой, смотрите! – и слегка указать взглядом на пол: – Вы же молоко пролили!
А потом наблюдать, как женщина, удрученно хлопая себя по объемным бедрам несется за тряпкой в подсобку. Несколько раз Фейм уходила из магазина, не заплатив, а лишь сделав вид, что отсчитывает нужную сумму, но эти выходки Беллума строго пресекала, напоминая о том, что девушка отправлена на дачу отнюдь не за примерное поведение.
Однажды Фейм как обычно пошла за продуктами. В последнее время это стало её обязанностью. Девушка специально выбрала время перед обедом, чтобы не стоять в длинной очереди. Жители поселка предпочитали отовариваться с утра. На подходе к магазину заметила одинокую скрюченную фигуру. На самом краю лавочки сидела симпатичная старушка в аккуратно повязанном белом платочке. Фейм готова была биться об заклад, что под ним скрывается жиденький пучок серых волос, заботливо заплетенный в косицу и завернутый бубликом. По случаю похода в магазин она нарядилась в миленькое цветастое платье и накинула на плечи красивый зеленый платок с кистями. На ногах у бабули красовались черные калоши с шерстяными серыми носками. Видимо для тепла. Старушка прижимала к груди клетчатую тканевую сумку и горько плакала. Фейм хотела было пройти мимо, но зачем-то спросила:
– Бабушка, вам плохо?
В ответ раздалось сдавленное кряхтение и всхлипывание. Фейм повторила вопрос, останавливаясь. Старушка подняла заплаканные глаза:
– Обокрали меня, миленькая., – она тщательно вытерла лицо краем платка и протяжно вздохнула, – Всю пенсию вытащили.
Морщинки на её лице обозначились ещё резче, если это было вообще возможно.
– Вот гады, – выругалась девушка, – А кто, не заметили?
– Да разве ж заметишь? – пожаловалась старушка, – До магазина пока дошла их и нет уже.
– Кого «их»? – не поняла Фейм. Она увлеченно разглядывала верхушки деревьев, блуждая в своих мыслях.
– Да денег же! – вернула её на землю собеседница.
– Так может вы их потеряли, а бабушка? – предположила Фейм, – Или дома забыли?
Старушка мелко замотала головой и заверила девушку, что всё точно проверила и даже уже прогулялась туда-сюда по дороге. Искала пропажу. Но на тропинке возле магазина пусто, у дома тоже ничего нет, она и по комнатам прошлась и тоже без результата. Старушка пригорюнилась и пожаловалась:
– Придется теперь до следующего месяца как кроль травой с огорода питаться.
– Как кто? – не поняла Фейм.
– Кроль, – пояснила собеседница, – У меня три крольчихи и крольчатами. Я им траву каждый вечер собираю вот там возле канавы, – И она показала рукой направление, – так теперь буду с ними с одной миски хрустеть, денег-то нет.
Фейм глубоко вздохнула, старушка восприняла это как знак сочувствия и готовность продолжить беседу. Она живо описала свой огород, делая акценты на небывалых всходах моркови и жалуясь на огурцы, хвастаясь пышной зеленью и ругая «малину-собаку». Почему малина– собака Фейм не поняла. Она наклонилась к старушке и зачем-то провела рукой по застиранной котомке. Словно погладила.
– Давайте ещё раз проверим? – предложила она старушке, – Вдруг всё же в сумке.
– Да я сама уже два раза… – начала старушка. Но тут же ошарашенно уставилась в тряпичные недра, – Ой, и правда, смотри, за шов зацепились!
Из сморщенного кулачка торчали две новенькие сложенные вчетверо фиолетовые бумажки. Огромные деньжищи, по меркам старушки. Интересно, зачем она их все с собой носит, не иначе как хотела на месяц вперед покупок набрать.
